Голова кружится невероятно, как будто оповещая о повышении температуры тела. При её вечной норме в тридцать шесть и пять, у Рины было стойкое ощущение, что сейчас в ней как минимум на градус больше. Она вытирает нос платком, хочет нагнуться за ключами, но Дима поспевает раньше, подставляя локоть. Кудрявцева смотрит на него с толикой недоверия в глазах, вскинув бровь. Она редко кому доверяет, и таких людей у неё практически нет. Но от него, Тёмного, кажется, до мозга костей, чувствовалась такая сильная уверенность, что она невольно оттаивает и улыбается. С каждым взглядом на Колобова, с каждым его взглядом, пойманным в каком-нибудь коридоре, как будто насквозь изучающим, Рине всё тяжелее на душе. И она понимала причину. Кудрявцева не любила скрывать что-то. Кудрявцева терпеть не могла врать. Но при этом она откровенно лгала – самой себе, прежде всего – что она чуть ли не по уши влюбилась. И в кого? Ха. Три раза ха.

— Спасибо, — голос тембрально подскочил, кажется, чуть ли не до границы с сопрано, и Катерина, откашлявшись, чтобы сгладить беспричинно – хотя кого она пытается обмануть, вполне даже с причиной – поднявшееся звучание, аккуратно берётся за его локоть и, немного и аккуратно присев, берёт ключи с асфальта. Слегка намокшие, они выскальзывали из пальцев, и Рина, тихонько ругнувшись, просто нажимает на кнопку сигнализации и бросает их в карман пальто. Голова продолжает кружиться, и девушка достаёт из кармашка сумки обычные мятные конфетки – без этого Halls'а, спасительного как во время простуд, так и при самом обычном недостатке сахара, она уже себя не представляла.

— Ты сама галантность, — фыркает Рина, отведя взгляд, улыбаясь в асфальт, но крепче схватившись за его предплечье, прижимаясь ближе, как будто стараясь охладиться. Где та уверенная в себе девушка? Что с ней стало? Кудрявцева никогда не обременяла себя серьёзными отношениями, никогда ни к кому не привязываясь и не чувствуя в этом нужды. Её никогда не тянуло к кому-то так же, как сейчас тянуло к Диме. А ведь, как кажется, в нём нет ничего особенного – подумаешь, миловидный «молодой» человек, пусть и хорошо сохранившийся. Но что именно Рине нравилось в нём, так это надёжность – она поняла это чуть ли не сразу. Всегда в работе, с извечной чёткостью, характерной, судя по отзывам коллег, только ему. И сейчас, идя вместе с ним вдоль Уральской улицы к Гольяновскому скверу, она это ощущала всё сильнее, заглядывая в Сумрак, проверяя, есть ли где-то особые всплески силы и поглядывая на идущего рядом Колобова – непривычно, но приятно близко. Сердце начинает стучать ещё сильнее, быстрее, яростнее. Рина глубоко вдыхает, медленно выдыхает и переходит на диафрагму, дыша ещё глубже, пытаясь успокоиться. Это должно помочь.

— И чтобы ты забрал все лавры себе? — она поднимает на него взгляд, улыбается, смотря в глаза, и ей на мгновение кажется, что он смотрит на неё не с той присущей ему холодностью, которую она чаще всего его и видела, а даже наоборот. — Так и напишешь же – уклонялась от выполнения задания, чихая так, как будто больна испанкой, — вскидывает брови, улыбается ещё ярче. Взгляд глаза в глаза, детская игра в гляделки – кто быстрее сдастся. И она сдаётся, изучая мелкие детали его лица. Высокий лоб, скрытый за немного кудрявыми волосами, слегка спадающими мягкими волнами. На уголках глаз – еле заметные морщинки, как будто от улыбок, что так редко видят Дозорные. Взгляд Рины скользнул ниже и зацепился за губы – чуть пухлые, аккуратные,  и д е а л ь н ы е. Она облизывает собственные губы, опускает взгляд и отводит лицо. Он не должен догадаться. Он не должен знать. Рина кричит самой себе, что это неправильно, поджимает губы и замолкает. До пруда в сквере они доходят без происшествий – с чиханием Кудрявцевой. Больше ничего их тишину не прерывает.

— Не буду раздеваться, — и вот эта манера, посыльная. О, ты подала идею..
— Будешь, — терпеливо и вальяжно повторяю ей, как в школе для записи по слогам, разница только в том, что в руках пистолет.
Я сижу как мне удобно, откинувшись на спинку и раскинув ноги, совершенно расслабленно.
Мужик что-то начинает вякать, а я поддакиваю многократно кивая, уголки губ издевочно-расстроенно едут вниз.
— Я ее вообще не знаю, черт!
Вот оно значит как...Не знаешь...
— А че ты заговорил-то? —  нет, ну может запутался в показаниях и стоило переспросить.
— Да, аттракцион мексиканской щедрости, — я наигранно целюсь ему в голову и почти уже жму на курок, но... — Свет очей моих, — тут она мотает головой, пытаясь меня типа утешить, — нее-ет, не прокатит. Ты же знаешь, или сразу, или никак, — постановочно виновато развожу руками и ударяю ими о валики пыльного кресла, — значит, не судьба, — ворох пыли красиво пляшет в лучах солнца и оседает на пол. Состояние почти медитативное.

Но она продолжает нагнетать и выводит меня. И сколько в ней драмы, сколько агонии, упертости… Не трахалась что-ли?
Давид, давай домой, давай не смей, Давид давай прекрати... — мамаша блять то же мне.
Домой… Посидим посмотрим ТВ под бутерброды?
— Тебя тоже пристрелить чель, — такое у меня выражение лица и взгляд, устремленный сквозь нее… Ни одного ебанного нравоучения в мой адрес, блядь.

Наш диалог разрезает голый вопящий. Взятая с пола тряпка оказалась в его ротовой полости раньше, чем он пытается крикнуть что-то дельное. Язык от страха заплелся, бедолага. Остается только валяться на полу и верить в чудо.
Обычно не помогает. Не со мной. Но раз жена просит...
— Таааак... —  протягиваю я словно уличив нашкодившую собачонку, — ты уже дважды мне  соврала, так, тварь? Какие там у тебя еще претензии, потаскушка? — возможно это будет ее последнее слово. Но я обещаю, дорогая, все передам твоему трахалю, найду и в пасть всучу записочку, отошлю всем близким предсмертное послание на тему, почему я не такой, каким она меня хотела бы видеть.

—  Знакома с этой игрушкой? — тотальный игнор, ведь я уже впал в ледяную агонию не контролируя рассудок, что-то там выяснять дальше я не собирался, просто “ехал крышей” спокойно, как в сумасшедшем доме под дозой седативки в одиночной камере.
Мне было достаточно наглядных свидетельств, за это уже давно пора было пристрелить обоих. Но я почему-то тянул. Ждал когда она наконец сорвется и начнет плакать, сдастся, сломается, упадет на коленки и потешит мое самолюбие. Но она вела себя как последняя мразь, и до того,
что я сорвался с места, схватил ее за нижнюю челюсть забыв о страдальце со слюнявым кляпом во рту, 
—слушать., —
я заткнул ствол за пояс, разорвал верх платья на ее груди, —  меня, —  развернул за шею спиной к себе и врезал по заднице так, что хлопок кажется был слышен во всех концах бетонной коробки. Она взвизнула и попыталась вырваться, кусать мои руки.
Но я держал крепко, впиваясь пальцами в оголенную грудь, — _
отвлек меня только громко орущий “заложник”, до сих пор пребывающий в шоке от наших “ролевых игр”  — смотри, — выстрел не был громким. Наконец-то  наступила тишина…

в которой было слышно как рвется ткань ее нижнего белья и расстегиваются штаны. Я прям закатил глаза от удовольствия. От того, что она сейчас моя. Хочет того или нет. От того, что я ее владелец. я хозяин и подчиняется она мне. Это тело мое, ее жизнь моя.
Можно было кончить просто от того, как ей шел образ жертвы с размазанной тушью, в разорванном платье, с синяками и отметинами на спине, шее, бедрах, на груди.

Пистолет падает на ковролин, а я начинаю очень тихо и вкрадчиво шептать ей на ухо прикрыв ее рот ладонью, —  я же тебе сказал раз, — жесткая, но скрипучая кровать заполняет промежутки между фразами, она извивается, не теряя надежды вырваться.
Беру охапку ее волос и вдавливаю лицом в скопище грязного постельного белья, — не люблю повторять, — мои слова смешиваются с шумным дыханием, а окончания теряются в стонах.