демон ищет союзника подчинённого

fc: Tomer Capone

ИМЯ ФАМИЛИЯ [демон, 23-25] • Характер: Весельчак, знает себе цену, умеет манипулировать. • Отношения: что-то близкое, на ваше усмотрение (подчинённый, друг, правая рука, любовник, предатель) • Связь: через ЛС для начала.

Настоящее имя демона:
Азар (рабочий вариант, можно сменить: Азар/Наэлим/Керес и т.п.)
По характеру — холодный стратег и манипулятор, предпочитающий договора и эмоциональные рычаги грубой силе.
– Спокойный, расчетливый, терпеливый. Он не фанат хаоса ради хаоса — хаос воспринимает как инструмент.
– Иерархичен по воспитанию, но не склонен к слепому подчинению: служит тем, в ком видит потенциал, а не просто «старшинство».
– Ироничен, любит тонкий сарказм без откровенной клоунады.
– Предпочитает договор, хитрый ход, манипуляцию и долгосрочную комбинацию, а не прямой пролом в дверь.
– Очень любит наблюдать за людьми, особенно за тем, как они лгут себе и другим. В людях видит и ресурс, и любопытный зоопарк.
– Не фанат бессмысленной жестокости: если он убивает или калечит, то это что-то решает.

Мир «трещит» и даёт демонам всё больше лазеек. Азар хочет использовать это окно возможностей, пока оно открыто. Он видит в Малеке фигуру, вокруг которой уже начинает крутиться перелом реальности: апокалипсис, сдвиги, новые правила. И хочет занять место рядом — не как раб, а как «правая рука», доверенный агент в людском мире. Он хочет закрепиться в этом мире, обзавестись сетью влияния (секты, группы, связи, долги). Вырасти в статусе за счёт правильного союза, стать незаменимым посредником между демонами и людьми — а значит, тем, кого сложно убрать без серьёзных последствий.
У нас уважение, смешанное с осторожным восхищением: Малек — крупная фигура, вокруг которой магия и страх уже сгущаются. Азар не идеализирует его и понимает, что тот в любой момент может ему «оторвать голову», но считает себя достаточно полезным, чтобы это было невыгодно. Видит в нём шанс резко подняться по «карьерной лестнице» ада, но при этом подсознательно тестирует границы: насколько далеко можно зайти, не нарвавшись на уничтожение.

История:
Азар — демон, давно существующий на периферии адской иерархии. Не самый сильный, но достаточно умный, чтобы выжить и не сгореть в чужих играх. Раньше занимался мелкой и средней работой: провоцировал локальные катастрофы, секты, саморазрушение отдельных личностей; больше специализируется на «социальном аду», чем на прямой резне.  В какой‑то момент почувствовал усиливающийся разрыв между мирами, связанные с активностью Малека (и других подобных сущностей). Через цепочку ритуалов/слабых мест/эмоциональных всплесков нашёл лазейку в баре во время «шоу» и вселился в ближайшее подходящее, ослабленное тело — молодого парня, только что вырубленного импульсом Феликса. Сразу после стабилизации в теле идёт к Малеку и предлагая союз: он готов работать внизу, в людском слое, быть глазами, ушами и руками Малека.
__________________
ДОПОЛНИТЕЛЬНО

У меня много идей как втянуть тебя в игру, скучно точно не будет. Я достаточно активный игрок. Каких-то рамок для данного персонажа не ставлю. Это всего лишь набросок желаемого. Всё можно подогнать под себя, я не против. Интересными сюжетами обеспечу. Единственное, что требуется от игрока - это актив, хотя бы 1 пост в неделю и не уходить по английски.

пример поста

Пробку я выдернул пальцами. Звук щёлкнул в невесомом воздухе особенно громко. Сделал большой глоток прямо из горлышка. Обжигало. Непривычно слабо, но приятно. Вязкое человеческое опьянение, к которому мне нужно было бы залпом осушить ящик, чтобы хоть что-то почувствовать. Но дело было не в градусах. Я сел на высокий стул, уселся поудобнее, опёрся локтем о стойку и посмотрел на зал. Спящее царство. Растёкшиеся по диванам солдаты конца света: секретарши, офисные клерки, подвыпившие менеджеры, пара девчонок в блестках, застывших в нелепых позах. Чья-то рука свисала с подиума, чьи-то туфли лежали отдельно от владельца. Музыка продолжала биться в динамиках, как пойманная муха о стекло. Я помнил как кто-то, вопреки всему, все ещё пытался цепляться за реальность. Из дальнего угла донёсся сдавленный, сбивающийся шёпот — истеричная молитва. Слова спотыкались, мешались, превращались в бессвязное бормотание о Боге, дьяволе и конце света. Кто-то другой — ближе к входу — лихорадочно нажимал на кнопки телефона. Экран вспыхивал, гас, снова вспыхивал. Сети не было. Ноль палочек. Ничего. Хотя ещё минуту назад мир за дверьми бара кипел, звонил, пульсировал.

Теперь — тишина. Замкнутая стеклянная банка с коллекцией уснувших людей. Я сделал ещё один глоток, чувствуя, как пламя алкоголя на секунду заглушает другое пламя — то, что застряло где-то между рёбрами, там, где люди помещают сердце. Бордовая аура вокруг меня постепенно тускнела. Цвет сворачивался, стягивался к коже, исчезая, как вырубающийся неон. Клыки прятались, черты лица сглаживались, мышцы возвращали человеческую мягкость. С каждой секундой я вновь становился тем, кем привыкли меня видеть: относительно нормальным, относительно безопасным, относительно «своим».
Относительным человеком для абсолютного ублюдка.
Феликс.
Я запрокинул голову, уставился в потолок, где всё ещё бесновались световые пятна. Как к нему теперь относиться?
Как к раздражителю?
Как к врагу?
Как к… магниту, от которого хочется оторваться, но чем сильнее рвёшься — тем больнее тянет.
Меня к нему тянуло до абсурда. По-детски, по-идиотски, по-болезненному честно. Хотелось вцепиться руками в его рубашку, в кожу, в кости, в саму сущность. Хотелось трясти, пока он не рассыплется, и собирать заново — уже под себя. Хотелось проверить, где заканчивается его игра и начинается то, что он никогда не отдаст никому. Но как можно хотеть того, кто так нагло демонстрирует свою независимость от твоей тьмы? Кто идёт к выходу, даже не оглядываясь, зная, что ты всё равно пойдёшь следом. А я не пошёл. Я сделал ещё один глоток. На языке по‑прежнему стоял вкус его поцелуя, вперемешку с моим бурбоном и древней кровью. В чужой наглости было слишком много свободы. В его бесстрашии — слишком много выбора. Он действительно не боялся меня. Не притворялся. Просто… не боялся. Не относился ко мне серьёзно настолько, насколько я привык. До этого момента мне казалось, что мир делится на тех, кто меня боится, и тех, кто ещё не понял, что должен. Феликс не попадал ни в одну категорию. И это бесило. И завораживало. Что теперь с ним делать? Счесть угрозой и убрать? Счесть союзником? Игрушкой? Равным? Я посмотрел на ближайшее уснувшее лицо. Ресницы дрожали во сне. Из приоткрытого рта стекала ниточка слюны. Они даже не поймут, что были свидетелями чего-то, что вообще не укладывается в их картину мира. Феликс уже ушёл. Оставил меня среди вырубленного зала, как ребёнка среди сломанных игрушек. Будто проверял: рванусь ли я за ним, или останусь сидеть среди осколков своего шоу, делая вид, что мне так и надо. Я остался.

— Иди к чёрту... — тихо сказал я в воздух, не уточняя, кому именно это адресовано. — Иди к чёрту, Феликс.

Бурбон обжёг горло сильнее, чем в первый раз. Я поставил бутылку на стойку, крутанул её пальцем, глядя, как янтарь закручивается в воронку.
Как к нему относиться? Наверное, никак. Наверное, просто позволить этому притяжению существовать. Не давать ему имени. Не признавать. Не подкармливать, но и не резать по живому. Пусть гложет. Пусть зудит где-то в глубине, напоминая, что не все во Вселенной подчиняются моим правилам.
Я скользнул взглядом к дверям, за которыми он исчез. В груди противно шевельнулось желание встать, бросить бутылку, догнать. Я сделал наоборот. Медленно, с остервенелым упрямством, поднял бурбон и отпил ещё. Зал, полный бессознательных тел, казался сейчас честнее любого переполненного клуба. Ни лжи в глазах, ни фальшивых реакций. Тишина. Музыка, бьющаяся о стены, как застрявший в черепе шум.

— Платить буду я, говоришь... — пробормотал я, глядя на спящих. — Хорошо. Счёт так счёт.

Счёт за бутылку. За сорванное шоу. За собственную глупую, непродуктивную тягу к существу, который не боится демона. За то, что я не пошёл за ним. В воздухе что-то изменилось... Я почувствовал его ещё до того, как он открыл глаза. Не звук, не движение — перекос. Как будто в ровную, мёртвую гладь зала кто‑то бросил чёрный камень. Воздух на секунду стал вязким, тяжелым, как перед грозой. Шум музыки отодвинулся на второй план, будто играла уже не здесь, а где‑то из чужой комнаты за стеной. Я медленно оторвал взгляд от бутылки.
Он лежал на полу, вполоборота, щекой к липкому паркету. Обычный мальчишка — лет двадцати пяти, не больше. Тонкие запястья, худые плечи, рубашка, насквозь пропахшая потом, алкоголем и дешёвыми духами, которые не он на себя вылил. Лицо типичное: таких тысячи. Таких не запоминают. Но теперь в нём было что‑то, что запомнить невозможно не захотеть. Грудная клетка дёрнулась. Раз. Второй. Руки сжались в кулаки. По позвоночнику прошла волна, выгнув спину, как будто куклу дёрнули за неправильно пришитые нитки. Потом он просто сел. Плавно. Без этого человеческого хаоса пробуждения — без моргания, кашля, попытки понять, где он и что произошло. Сел, как включился. Повернул голову в мою сторону. И улыбнулся.

Я знал эту улыбку. Не конкретно её — породу. Когда за человеческой маской внезапно проступает что‑то старое, терпеливое и сильно уставшее от цирка под названием «люди». Когда глаза не совпадают с возрастом лица. Именно глаза выдали его окончательно. Глаза остались того же цвета, но взгляд потемнел, словно кто‑то погасил в глубине свет. Человеческий испуг, растерянность, паника — всё исчезло, как пыль, вытертая одним движением. Осталось спокойствие. Неприличное, неправильное спокойствие для того, кто только что лежал в отключке посреди полуразрушенного клуба. Я поставил бутылку и чуть наклонил голову, разглядывая его. Один из них нашёл путь. Ну здравствуй. Он поднялся на ноги без единого лишнего жеста. Ни шаткости, ни головокружения. Тело слушалось его слишком послушно, слишком охотно — как новая перчатка, ещё не успевшая растянуться. Парень отряхнул рукав рубашки — машинально, по инерции воспоминаний хозяина, — и пошёл ко мне, лавируя между телами. Я следил за каждым шагом, прикидывая, на каком моменте удобнее всего вырвать ему сердце. Пальцами — насквозь, между рёбер? Или аккуратнее: сначала переломать шею, а уже потом заняться разборкой пассажира. Можно было просто выдернуть его наружу, заставив вылезти из тела, как крысу из норы, но это создало бы ещё один бесполезный труп. Мальчишка не виноват, что через него кто‑то нашёл щель в моём маленьком представлении.

Демон остановился в паре шагов. Поднял на меня взгляд — всё такой же пустой человеческий по форме, но наполненный другим содержанием. И… опустился на одно колено. Медленно, без тени унижения. Как будто выполнял старый, знакомый ритуал. Левое колено коснулось пола, правая нога осталась согнутой. Спина прямая. Голова чуть склонена в знак признания, но не рабского поклонения.

— Малек, — голос прозвучал низко и непривычно чисто для этого горла. Вибрация, знакомая по другим мирам, вселилась в плоти связок, сделав каждый звук чуть тяжёлым. — Я пришёл предложить тебе союз.

Он поднял глаза, и на этот раз в них мелькнуло что‑то, напоминающее азарт.

— Этот мир трещит, — продолжил он. — Ты сам его подталкиваешь. Другие тоже. Путь открыт. Я могу стать твоей правой рукой. Твоим голосом среди тех, кто ещё спит. Твоим проводником в те уголки, куда ты пока не заглядываешь.

Парень говорил, а я смотрел на его шею и думал, с какой стороны удобнее перерезать ему позвоночник, чтобы не испачкать себе одежду. Вырвать сердце сейчас — значит послать ясный сигнал: никто не смеет вторгаться в моё пространство без разрешения. Особенно такие, как он. Слишком уверенные, слишком инициативные. Один жест — и его сущность вылетит из этого тела с визгом, а оболочка захлебнется собственной кровью, так и не поняв, что произошло.
С другой стороны… позволить ему высказаться — значит понять, как далеко они уже забрались. Раз уж один из них нашёл путь сюда, через эту незначительную трещину реальности, то где‑то скребутся и остальные. Убить каждого — долго и скучно. Использовать — куда интереснее.
Я медленно сполз со стула, поставив ноги на пол, ощущая под подошвами липкую смесь разлитого алкоголя и человеческой беспомощности. Встал, взял бутылку за горло и сделал ещё один глоток, не сводя с него глаз. Он стоял на колене и ждал. Настойчиво, но терпеливо. Как будто был уверен, что я не раздавлю его, не выслушав. Как будто знал, что я люблю сначала слушать, а потом рвать.

— Союзником, значит, — протянул я, обводя взглядом занимаемое им тело. — В таком… скромном сосуде.

Губы парня дёрнулись в тени улыбки.

— Времена изменились, — ответил он. — Иногда удобнее прятать кинжал в самом незаметном чехле. Этот мир верит в молодые лица. Им открывают двери. Им доверяют секреты. Они ещё не успели стать угрожающими.

Я промолчал. Внутри всё ещё вспыхивали отголоски недавнего поцелуя, запах Феликса, его голос, его насмешка. Вся эта сцена с коленопреклонением на их фоне выглядела особенно абсурдно. Один уходит, не оглядываясь, уверенный, что я пойду за ним. Другой встаёт на колено, уверенный, что я приму его сторону. Все вокруг прекрасно знают, чего я стою. Все вдруг очень хотят быть рядом. Я наклонился вперёд немного, так, чтобы наши взгляды оказались почти на одном уровне.

— Ты очень вовремя объявился, — сказал я тихо. — И это меня настораживает.

Я мог вырвать ему сердце прямо сейчас. Это было бы просто. Красиво. Одним точным движением. Но я отложил удовольствие.

— Встань, — бросил я, отступая на шаг и покручивая в пальцах бутылку. — Раз уж нашёл путь — говори. Я дам тебе возможность высказаться.

Пока что — только возможность. То, останется ли его сердце на месте после того, как он закончит, я решу чуть позже.

Ярило ищет своего почти айтишника

fc: aaron tveit

Коля, Колясик, Анаколий [человек (в будущем шаман/волхв), 30+] • Характер: пофигист-тревожник с карманным богом в квартире • Отношения: все сложно • Связь: лс, тг, голуби...

Много текста

В маленькой съёмной квартире в Атланте пахнет жареными макаронами, старой футболкой, которую Коля забыл постирать, и богом. Коля пахнет кофе и тревогой, и он давно уже привык к этому запаху, как привыкают к гулу кондиционера или к поездам метро где-то под землёй. Родился он в маленьком российском городке между Рязанью и Владимиром, и в том доме до сих пор пахнет пирогами с капустой и бабкиными травами, но он туда не вернётся, потому что бабка Ванда умерла, а без неё дом стал чужим. Бабка Ванда была ведьмой и, как выяснилось позже, очень хитрой ведьмой. Она не оставила внуку ни квартиры, ни денег, ни даже нормальной кастрюли — зато оставила долг, перекинутый на Колю через старый оберег в тот самый момент, когда парень чихнул и случайно активировал спящее колдовство. Из земли тогда вылез Ярило, древний бог весны, ярости и непонятно чего ещё, и Коля тогда очень испугался, потому что бог был голый, злой и требовал жертв. Какое-то время Коля пытался делать вид, что ничего страшного не происходит, что он справится, что бог просто съедет, как только поймёт, что в двадцать первом веке нет ни жертвенных костров, ни хороводов, ни свежего мёда по сотням за литр. Но Ярило не съехал, и тогда Коля просто собрал сумку, купил билет в один конец и уехал в Америку учиться на программиста, потому что так было легче. Легче было думать, что он просто эмигрант, а не человек, к которому привязалось древнее божество с помидорами на балконе.

Программистом Коля не стал, конечно, не в этом мире. Он закончил какие-то курсы, теперь работает в техподдержке, сидит в наушниках и по-английски объясняет раздражённым бабушкам из Флориды, что роутер надо перезагрузить. Ярило, разумеется, потащился следом — долг есть долг, и бог не может разорвать эту цепочку, как не может перестать греть воздух вокруг себя, когда злится. Коля ненавидит диван, на котором спит Ярило, потому что от дивана пахнет землёй и костром, а пружины впиваются в спину, когда бог ворочается. Коля ненавидит помидоры на балконе, которые пробили потолок и уже гнутся к люстре, и он срывает их по ночам, но наутро вырастают новые, потому что Ярило не может находиться рядом с землёй и не заставить её родить. Но больше всего Коля ненавидит тот факт, что за десять лет он привык. Привык к ворчанию древнего бога, к его попыткам выйти на улицу без футболки, к тому, что по утрам кофе пахнет серой, и к тому, что Ярило иногда смотрит на него не как на долг, а как на… как на что-то почти родное. Коля старается об этом не думать, потому что от таких мыслей становится не по себе, и он просто натягивает капюшон, пьёт эспрессо и делает вид, что ничего не меняется.

А потом, пару месяцев назад, всё изменилось. Сначала Коля подумал, что у него грипп — температура подскочила, но при этом он чувствовал себя странно бодрым, почти пьяным, словно выпил три чашки кофе подряд и спрыгнул с крыши. Потом в офисе засохший фикус, на который он случайно чихнул, через три часа покрылся листьями, и никто этого не заметил, кроме него. А в прошлую пятницу сосед сверху устроил вечеринку, и Коля сидел на кухне, сжимал кружку и так сильно хотел, чтобы тот заткнулся, что ладони начали светиться. Он тогда испугался по-настоящему, как в тот день, когда из земли вылез Ярило, и солнечный луч вырвался из пальцев и прожёг дырку в гипсокартоне. Ярило проснулся от этого, вбежал с балкона, понюхал воздух и сказал голосом, который не предвещал ничего хорошего. «Это мои силы, — сказал он. — Те самые, что украла твоя бабка. Они не ко мне вернулись. Они к тебе пошли». И Коля тогда просто сидел, смотрел на дымящийся потолок и думал о том, что бабка Ванда была не просто старой ведьмой, она была очень, очень старой и очень, очень хитрой. И до сих пор не оставила его в покое даже из могилы.

Теперь Коля боится злиться. Боится чихать. Боится трогать растения в офисе, потому что однажды случайно превратил кактус в лиану за сорок минут и уборщица потом долго крестилась. По ночам он просыпается от того, что его подушка светится слабым золотым светом, и он кладёт руку на этот свет, и он гаснет, но не до конца, потому что сила внутри него не уходит, она просто затихает, ждёт удобного случая. Ярило теперь ходит за ним хвостом, командует не злиться на микроволновку, не сжимать кулаки в общественных местах и не пытаться лечить бездомных котов, потому что от этого коты начинают светиться в темноте и привлекают внимание. Коля слушается, потому что деваться некуда, но внутри у него всё кипит. Он злится на бабку, на бога, на себя, на этот гребаный долг, который пульсирует где-то под рёбрами и не даёт забыть. И в голове у него всё ещё не укладывается мысль, что родной человек мог так поступить — украсть чужую силу, отдать её внуку, даже не спросив, и умереть спокойно, зная, что он теперь расплачивается. Что с этим делать, Коля не знает. Просто жить дальше? Едва ли у него получится, когда пальцы дымятся каждый раз, когда в офисе кто-то оставляет посуду в раковине. Окружить себя заботой? Ярило пытается, но бог весны понятия не имеет, как утешить человека, у которого внутри бушует чужое солнце. И сам факт собственного бессилия режет Колю не хуже того самого луча, который он случайно выпустил в потолок.

По характеру он остался прежним — тревожным, уставшим и слегка пофигистичным, потому что если долго жить с божеством на диване, удивляться перестаёшь. Он ворчит, жалуется на жизнь, на то, что Ярило не платит за коммуналку и ест его наггетсы, но если кто-то чужой обижает бога, Коля почему-то заступается. Плохо получается, но он старается, а внутри у него при этом загорается тот самый свет, и он сжимает пальцы в кулак, чтобы не прожечь обидчику куртку. Чего он хочет на самом деле — чтобы эти силы либо ушли, либо он научился ими управлять, либо Ярило просто забрал их обратно, потому что они не его, не человеческие, они чужие и горячие, и от них хочется плакать. Ещё он хочет легально жить в Штатах, купить новый диван, чтобы не чувствовать каждую пружину, и чтобы бабка Ванда перестала ему сниться — в своих снах она стоит на кухне, помешивает кашу и улыбается, а Коля просыпается с мокрым лицом и светящимися ладонями.

И с каждым днём он чувствует: что-то внутри растёт, греется и просится наружу. И Ярило, который раньше смотрел на него с презрением, теперь смотрит с каким-то странным, почти ревнивым интересом, потому что долг перестал быть просто берестой. Теперь он живёт под кожей у Коли, греет его изнутри, и однажды они оба поймут, что от этого никуда не деться. Что бабка Ванда не просто оставила долг — она сделала так, чтобы внук никогда не остался один. Даже если ему этого не нужно. Даже если он сам против. Даже если по ночам он сидит на балконе, смотрит на вывеску «Waffle House» и не знает, как попросить эту силу уйти навсегда.

__________________
ДОПОЛНИТЕЛЬНО

Собственно говоря… оно родилось за час у меня в голове и ещё за час написалось. Отношения у парней сложные, тяжёлые и драматичные. В планах — накинуть боли на вентилятор и свести Колясика с магами, которые захотят отобрать силу Ярика.

По поводу персонажа:
— Имя можно сменить, но оно уже светилось в анкете.
— Внеха… нууу, с натяжкой. Если у вас есть предложения — милости прошу к нашему шалашу.
— Что это за Коля? По сути, он становится кем-то вроде шамана или волхва — тех самых магов с Древней Руси.

По поводу меня как соигрока:

Я чувис контактный, общительный и без вредных привычек. Посты… пишу… не так часто, как хотелось бы, но имеем то, что имеем. Могу и умею швыряться хэдканонами в личку, составлять плейлисты на персонажей и генерить сюжеты 25/8. Какого-то особого отношения к себе не требую, не буду требовать возводить себя в статус уникальной личности твоего ролевого пространства ревность, хуевность, истерики на тему твинов и очереди постов во мне отсутствуют как вид, ахаха.

И вообще, мы на чиле, мы на расслабоне — играем в сюжетики и жуём стекло

ведьма фамке янсен ищет сына

fc: любая

КРИСТОФЕР ДУГЛАС [маг, 139] • Характер: Холодный, расчетливый, мамина сыночка. • Отношения: самый старший сын и брат • Связь: ЛС

Он родился первым ребёнком Теодоры — а значит, с самого начала рос не сыном, а наследником. Будущий глава семьи, продолжение её имени и воли. Его воспитывали в роскоши, власти и яде, слишком рано научив смотреть на мир так, как смотрела сама Теодора: холодно, расчётливо и без лишних сантиментов. Со стороны всегда казалось, что именно он был ближе к матери, чем остальные дети. Она доверяла ему семейные дела, держала рядом, позволяла видеть то, чего не видели другие, и этого оказалось достаточно, чтобы он вырос с твёрдой уверенностью — именно он был её любимым ребёнком.

И он действительно стал похож на неё больше остальных.

Безупречно воспитанный, высокомерный, опасный в своей спокойной вежливости. Он привык считать себя центром семьи и человеком, который понимает Теодору лучше всех. Проблема лишь в том, что с возрастом пришло осознание: Королева ядов никогда не была с ним до конца честна. Всё, что он принимал за особое отношение, могло оказаться не любовью, а всего лишь подготовкой удобного наследника.

Самодовольный, высокомерный, с идеально выверенными манерами и привычкой смотреть на окружающих немного свысока. В нём слишком много уверенности человека, который с детства привык быть лучшим. Он язвителен, упрям и терпеть не может, когда что-то выходит из-под его контроля, а собственное мнение считает единственно верным чаще, чем готов признать вслух. При этом за напыщенностью стоит не пустота — он действительно умён, опасен и слишком хорошо воспитан Теодорой.

Вместо гордости за сына, мать начала замечать его излишнюю наблюдательность. Он был слишком умен и похож на нее, видел ее ложь, замечал недосказанность и делал выводы, которые лучше было бы держать при себе. В их семье не задавали лишних вопросов, но теперь каждый разговор между матерью и сыном стал похож на партию, где оба слишком хорошо понимали друг друга. И в этой игре рано или поздно кто-то неизбежно ошибется.
__________________
ДОПОЛНИТЕЛЬНО

Ало, мы ищем таланты Дугласов! Большая семья ищет решателя проблем и того, кто будет подозревать мать.

пример поста

в лс