Джулиан держал его руку в своей и чувствовал, как это простое, почти невесомое сжатие пальцев работает глубже и точнее любых слов, которые он мог бы подобрать, чтобы успокоить. Эридан цеплялся за него так, как цепляются за тонкий поручень на самом краю обрыва в последнем порыве ещё передумать заканчивать свою жизнь вот так — всем телом, последним, уже почти бессознательным усилием, ещё не веря до конца, что металл выдержит и не поддастся. А Джулиан держал крепко, отдавая всё своё тепло и не отпуская ни на миг, — и в этом безмолвном соединении ладоней сейчас было больше смысла, чем во всех сказанных им неделю назад фразах. Он видел всё: как мелко и непрерывно дрожат у Эридана плечи, как мокрые ресницы слиплись в тонкие тёмные лучики, как испарина блестит на висках — следы паники, которая ещё бродила по телу, отступая медленно и неохотно, оставляя после себя холодную влагу. И взгляд снизу вверх — зареванный, потерянный, полный такой чистой, незащищённой нужды, что под рёбрами у Джулиана разливалось тягучее, почти сладкое тепло. Он видел эту беспомощность. Принимал её. Дышал ею, как чем-то давно и тайно желанным. В груди росло тихое, почти торжествующее удовлетворение: мальчик сломался именно так, как он и предполагал. Сломался — и потянулся к нему. Не к родителям. Не к друзьям. К нему.