Детройт рождает уродов. Не сразу, не всех подряд, но терпеливо, методично, как автомобильный конвейер штампует бракованные детали. Кейн появился на свет в феврале семьдесят четвертого, когда город уже начал превращаться в промышленную могилу, а отец его, Томми Рейвен, чинил чужие машины и пил собственную печаль в гараже, пропахшем машинным маслом и человеческим отчаянием.
Мать, Делорес, работала медсестрой в средней школе на Восьмой Майл — той самой, где каждый день приходилось латать разбитые носы и зашивать порезы от ножей, ставших в детских руках привычнее карандашей. Она молчала не от скромности, а от усталости. Слова в доме Рейвенов были валютой дефицитной, берегли их для особых случаев — похорон, арестов, больниц. В остальное время довольствовались тяжелыми взглядами и скрипом половиц под ногами.
Кейн рос, как сорняк в трещинах тротуара — без удобрений, но с упорством. Улицы воспитывали его лучше школы: они учили считывать опасность по запаху, различать ложь по походке, понимать, что в мире, где заводы закрываются один за другим, а дома рушатся быстрее, чем их строят, выживает не самый честный, а самый хитрый.
Семнадцать лет. Август. Драка за угол возле заброшенной автомойки — территория означала контроль над наркотрафиком, а контроль означал еду на столе. Нож пересек щеку от скулы до подбородка, оставив след, который будет напоминать о том дне всю оставшуюся жизнь. Кровь капала на раскаленный асфальт, шипя, как вода на сковороде, а Кейн стоял, зажимая рану ладонью, и понимал: мир устроен просто — либо ты едешь, либо тебя едут. Третьего не дано.
После школы, которую он закончил скорее из упрямства, чем из тяги к знаниям, пошел в полицию. Не из благородных побуждений — благородство в Детройте роскошь, которую не могли себе позволить даже богатые. Просто знал преступников лучше, чем они знали себя. Знал, где они прячут оружие, как думают, чего боятся. Патрульная служба — три года ночных смен, погонь по пустым улицам и арестов в подвалах, где воздух густой от человеческого страха. Потом детектив в отделе убийств.
Работал чисто, но жестко. Результаты были, методы — спорные. Коллеги уважали статистику раскрываемости, но обходили стороной в раздевалке. Кейн не пил пиво с командой после смены, не рассказывал анекдоты в курилке. Он приходил, делал работу и уходил. Как хирург. Как палач.
Все покатилось в ад, когда начал копать дело о наркотиках с участием полицейских. Грязные деньги, как метастазы, пронизывали департамент сверху донизу. Капитаны покрывали лейтенантов, лейтенанты — сержантов, сержанты молчали за премии к Рождеству. Кейн копал методично, как археолог, выскребая правду из слоев лжи.
Пуля нашла его холодным ноябрьским утром. Чужой «Кадиллак» притормозил возле его машины на парковке у универсама. Окно опустилось. Ствол мелькнул в утреннем тумане. Свинец вошел в шею сбоку, прошел в миллиметре от сонной артерии и вышел, забрызгав кровью лобовое стекло «Форда», который Кейн покупал в кредит и так и не успел выплатить.
Официально — случайность при задержании. Неофициально — предупреждение заткнуться. Месяц в больнице, где запах хлорки смешивался с запахом увядающих цветов от жены, которая приходила все реже. Голос стал хриплым, шрам на шее — белым и жестким, как проволока. Рапорт об увольнении подписал левой рукой — правая еще дрожала.
Сакраменто встретил его равнодушно, как встречает всех беглецов — без вопросов и без сочувствия. Офис снял в полуподвале рядом с железнодорожными путями. Две комнаты, протекающая крыша и соседство с китайской прачечной, где старик Ли стирал чужую грязь и не задавал лишних вопросов. Раскладушка вместо дивана, потому что дом остался жене в Детройте вместе с мечтами о нормальной жизни. Делорес не выдержала его паранойи, ночных кошмаров и револьвера под подушкой. «Ты больше не полицейский, — сказала она, пакуя чемодан. — Но и человеком быть разучился».
Клиенты находят его, когда полиция бессильна или не хочет связываться. Пропавшие люди, грязные семейные тайны, компромат на неверных мужей. Работа не чистая, но честная — в том смысле, в каком честность еще возможна в мире, где правда стоит дороже кокаина. Иногда правда требует крови на костяшках. Кейн не брезгует.
«Эван Уильямс» пьет прямо из бутылки — фляжки для понтов, алкоголь для забвения. «Лаки Страйк» курит по две пачки в день, кашляет по утрам кровью с мокротой, но бросать не собирается. Зачем? Время все равно убивает всех, просто одних быстрее, других медленнее.
«Шевроле Сильверадо» девяносто восьмого — кузов изрыт пулями и ржавчиной, но мотор не подводит. В бардачке отцовский «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра, надежный как швейцарские часы. В кузове лопата и мешки с известью. Официально — для огорода. Неофициально — в его деле всякое случается, а к неприятным сюрпризам лучше готовиться заранее.
Спит плохо. Снятся лица — тех, кого не смог спасти, и тех, кого пришлось убрать. Просыпается в холодном поту, тянется за флягой и смотрит в окно на пустые улицы Сакраменто. Город чужой, но это к лучшему — здесь его никто не знает, значит, можно начать с относительно чистого листа. Хотя чистых листов в его возрасте не бывает, остаются только помятые черновики.
Друзей нет — только информаторы и должники. Любовь осталась в Детройте вместе с верой в справедливость. Есть работа, бурбон и странное удовлетворение от того, что даже в прогнившем мире кто-то должен расставлять вещи по местам. Не по справедливости — она умерла вместе с городом. По необходимости.
Деньги берет наперед. Слишком часто клиенты исчезают после получения результата, как дым от сигареты. Квитанции не выписывает, налоги не платит, на выборы не ходит. Система его предала, теперь он работает по собственным правилам — жестким, как детройтская зима, и честным, как пуля в затылок.
В записной книжке три номера: коронер, который не задает лишних вопросов; судья, который иногда нуждается в услугах; барыга, торгующий информацией дешевле виски. Этого достаточно, чтобы работать. Остальное — лишние детали в мире, где важны только результаты.
Сакраменто дождливый, серый, равнодушный. Идеальное место для человека, который хочет исчезнуть, не умирая. Кейн исчез в тот момент, когда пуля разорвала его горло. То, что осталось — просто тень, отбрасываемая прошлым на настоящее. Но тени тоже умеют работать. Иногда даже лучше, чем живые люди.
Кого ищу? Всех. Абсолютно. Могу быть частью чужого сюжета или завязкой для вашего персонажа. Ищу взаимные интересы, не сетку квестов. Даже пара сцен могут оставить ожоги, если всё сыграно честно. Люблю грязные делишки, расследования, уличную философию, дилеммы, где нет правильного выбора. |
