Уэс не спал вторую ночь подряд. Лежал на спине, в бледной полутьме предрассветной спальни, и слушал, как мерно и чуть с присвистом дышит во сне Рейчел рядом - худенькая, тёплая, в выцветшей фланелевой рубашке его старого армейского образца, что давным-давно перекочевала из шкафа мужа в шкаф жены. На прикроватной тумбочке тикали электронные часы "Сони" восьмидесятых годов, ярко-зелёные цифры в темноте отсвечивали на потолок. Шесть-двенадцать.
Хэнк, Бог его благослови, спал у себя за стенкой. Слышно было, как он во сне причмокивает - три года, две недели и пять дней, маленький человек с серьёзным голубоглазым взглядом и привычкой, проснувшись, минут пять молча сидеть в кроватке, переваривая, что снова наступило утро. Сын в этом смысле уродился весь в отца, и по утрам это Уэса очень утешало. Хотя сегодня - не очень-то.
Он поднялся, стараясь не скрипнуть пружиной матраса, и спустился вниз - в одних трениках, босиком, по нагретым ещё с прошлого пекла половицам. На кухне взялся варить кофе. Привычно, не глядя, отмерил две ложки в фильтр, налил воды, нажал кнопку. "Мистер Кофе" дешёвой, годами дребезжащей моделью забулькал, заплевал, и через минуту по дому пополз густой, добрый, ничем не примечательный запах. Уэс прислонился к столешнице, скрестил руки на груди, и долго, очень долго смотрел в окно над раковиной.
Двор как двор. Рассохшийся забор Палматтиров справа. Засохший куст лантаны слева. Гриль "Веббер", который он обещал жене начистить ещё в июне. Стопка картонных коробок из-под детских подгузников у мусорного бака, до которого никак не дойдут руки. Над всем этим - небо, серо-розовое от далёкого дыма. Где-то к северу, в Бьютт-каунти, второй месяц горело. К серому утреннему свету в долине все привыкли как к погодному явлению - "опять небо как кисель", говорили в "Старбаксе" на углу, и шли дальше.
Только Уэс никак не мог привыкнуть к одной картинке.
Дом миссис Эверли, оранжевый внутри, как печь, с выбитым окном гостиной и языками пламени, лизавшими карниз. Её "Бьюик" девяностых на подъездной дорожке, стоявший как стоял - значит, она внутри. Сосед в халате на тротуаре, прижимающий к груди телефон, кричащий что-то в трубку. Сам Уэс, в перепачканных сажей штанах после двенадцатичасовой смены под Плумас-Лейк, со спекшимися от усталости глазами, остановившийся у обочины и одновременно тянущийся к рации на бедре - и не двигающийся с места.
Не двигающийся. Это было самое страшное.
Дверь дома, он видел, была ещё цела. Окно гостиной выбито, но это вторичный путь. С его опытом, со знанием поведения огня в одноэтажных каркасных постройках шестидесятых, при таком очаге у него было, по самым скромным прикидкам, минут шесть. Может, восемь. Зайти. Найти. Вытащить. Маргарет Эверли в свои семьдесят три весила фунтов сто десять, не больше. Любой пожарный его уровня на такой расклад идёт автоматически, не задумываясь, идёт - потому что иначе нельзя жить с собой потом.
А Уэс не пошёл.
Он вызвал по рации подкрепление. Назвал адрес. Сообщил, что предположительно жилец внутри. Стоял у обочины, в полутора метрах от своего "Эф-150", и - смотрел. Ни шагу. Машинально снимал и натягивал заново рукавицы, измазанные в земле и копоти после ночного выжигания, и - смотрел. Когда подъехал расчёт со станции "Кармайкл-3", было уже поздно. Стропила обвалились через минуту после их прибытия. Маргарет не стало где-то между шестью утра и шестью-десятью.
Почему он не пошёл, Уэс честно не знал. Вернее, знал, но не хотел знать. У него был сын трёх лет, спящий вон там, через две улицы. У него была Рейчел, которой через два часа на работу - в начальную школу "Колфакс-Парк", где Маргарет, между прочим, и была когда-то директрисой, выйдя на пенсию ровно за семь лет до сегодняшнего дня. У него была своя кожа, под которой, помимо прочего, на левой руке, от локтя до запястья, тянулся длинный розовый ожоговый шрам - привет с пожара в Уиллоу-Крик две тысячи девятого, когда он уже один раз почти не вышел.
Один раз он уже почти не вышел. И в эту секунду, у горящего дома Маргарет Эверли, в его уставшем за двенадцать часов на линии теле что-то отказало. Не голова - голова всё считала правильно. Тело. Просто стояло.
Уэс налил себе чёрного кофе в кружку с надписью "World's Best Dad" - подарок на прошлый День отца, кривые буквы Хэнк выводил вместе с матерью, та водила маленькой ручкой по трафарету. Сделал глоток. Кофе был горячий и горький, как и положено хорошему кофе.
- Уэс?
Рейчел стояла в дверях кухни - в той самой его старой фланелевке, со спутанными после сна каштановыми волосами, с заспанными зеленовато-карими глазами. Босая. На правой щеке отпечатался шов наволочки.
- Привет, малыш. Рано ты.
- Это ты рано - она подошла, обняла его сзади за пояс, прижалась лбом к лопатке - опять не спал.
- Так, мало.
- Уэс.
- Правда. Часов пять. Не меньше.
Рейчел не ответила. Просто стояла, прижавшись, и слушала, как у мужа в груди стучит сердце - не быстро, но как-то неровно, с едва уловимыми пропусками. Уэс провёл свободной рукой по её волосам, вдохнул запах сонной кожи - тот самый, что когда-то впервые поразил его в часовне Святого Михаила, на сдаче крови, в две тысячи десятом, и с тех пор никуда не девался. Чёрт знает, как у него получилось женить на себе такую женщину. До сих пор не знал. И не хотел знать.
- Слушай, - сказала она в его лопатку - мне надо тебе кое-что сказать.
- Угу.
- Но не сейчас. Когда придёшь со смены завтра.
- У меня завтра выходной.
- Тогда вечером.
- Хорошо.
Что-то в её голосе ему не понравилось. Не настолько, чтоб прижать вопросом сейчас. Просто отметил - где-то на полях, на той странице в голове, где у каждого мужа отмечаются такие вещи. Может, опять про деньги. Может, опять про дом Стуртевантов на Линден-Лейн, что выставили на продажу за двести девяносто, а у них, у Оуэнсов, на счету и пятидесяти на первый взнос не наскребётся.
Стук в дверь раздался ровно в шесть-сорок-один.
Не звонок. Кулаком. Сухо, требовательно. Три раза.
Рейчел вздрогнула в его объятиях, отстранилась, посмотрела в лицо, и тогда Уэс впервые за всё утро понял, что у него в голове, оказывается, очень тихо. Тихо и чисто, как в выпотрошенной комнате.
- Иди, - сказал он негромко - подними Хэнка.
- Уэс, кто это в такую...
- Иди, малыш. Пожалуйста.
Что-то в его лице её остановило. Рейчел медленно, не сводя с мужа глаз, попятилась, развернулась и пошла наверх.
В прихожей Уэс глянул через узкое окошко рядом с дверью.
На крыльце стояли четверо. Двое в гражданском - один помоложе, второй с коротким седым ёжиком. Ещё двое в форме - помощники шерифа округа Сакраменто, в светло-коричневом, с шевронами на рукавах. У заднего на бедре болталась рация. Чуть в стороне на дорожке - тёмный "Шевроле Импала" без опознавательных знаков и патрульная "Краун-Вика".
Уэс открыл.
- Уэсли Джозеф Оуэнс?
- Да.
Тот, что с седым ёжиком, держал в руках сложенный лист бумаги. Глаза у него были карие, очень спокойные, с лёгкой сеточкой морщин в уголках - такие, какие бывают у людей, которые и в чужом несчастье много раз стояли, и в своём.
- Детектив Райли, отдел поджогов, полиция Сакраменто. У нас ордер на ваш арест. Вам предъявляется обвинение в поджоге второй степени и непреднамеренном убийстве в связи с гибелью миссис Маргарет Эверли в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое августа сего года. Вы имеете право хранить молчание...
Слова "Миранды" Уэс слышал прежде десятки раз. На лекциях по межведомственному взаимодействию, на тренингах, в кино, в новостях. Они звучали для него всегда как технический гул. Так гудит трансформатор у школьной площадки, фоном к жизни. Сейчас гул впервые за все эти годы оказался адресован ему лично, и каждое слово ложилось на грудь свинцовой, неподъёмной тяжестью.
Он молча кивал. Молчал. Потом сказал:
- У меня сын наверху. Три года. Жена с ним. Я могу... мне можно её предупредить?
Райли посмотрел на него внимательно. Потом коротко кивнул второму, помоложе:
- Пять минут. С тобой.
Молодой - худой, в дешёвом синем пиджаке, с лицом отличника-первокурсника - вошёл за Уэсом в прихожую и встал в углу. Оуэнс не спеша, аккуратно шагая, поднялся по лестнице. На втором этаже Рейчел стояла у двери Хэнка, прижимая к плечу заспанного, ничего не понимающего сына - тот в своих пижамных штанах с гоночными машинками тёр кулаком глаз.
- Уэс?
- Малыш - он подошёл, очень мягко, как подходят к раненому животному. Положил ладонь Хэнку на тёмную, всклокоченную после сна макушку. Малыш по привычке прижался к отцу, обхватил его ногу одной рукой - малыш, послушай меня. Сейчас я уеду. Ненадолго. Мне нужно, чтобы ты позвонила Эстер Нг, помнишь? Дочь тёти Линь, что в "Святом Михаиле". Она юристка. Её номер на холодильнике. Скажи ей, что меня везут в участок Сакраменто, отдел поджогов, к детективу Райли. Ладно?
- Уэс - у Рейчел задрожал подбородок - Уэс, что...
- Малыш. Эстер Нг. Холодильник. Хорошо?
- Папа?
Хэнк смотрел на отца снизу вверх своими голубыми, ещё детскими, ещё мутными со сна глазами, и Уэс на секунду закрыл свои - потому что чувствовал, что если не закроет, то прямо сейчас, на этой узенькой лестничной площадке с истёртой ковровой дорожкой, у него сделается с лицом то самое, чего сын не должен был видеть никогда в жизни.
- Сынок - он присел на корточки, чтоб быть с ним вровень - папа уедет на работу. Я ненадолго. Слушайся маму, ладно?
- Папа на работу, - повторил Хэнк серьёзно.
- Молодец. Поцелуй?
Хэнк сухо чмокнул его в щёку, обдав запахом детского сна и порошка для пелёнок. Уэс чуть не задохнулся.
- Уэс, - сказала Рейчел. Тихо, уже без слёз, просто очень-очень тихо - что происходит.
- Эстер Нг. Холодильник. Я люблю тебя.
Он встал, развернулся, и пошёл вниз. Не оглядываясь. Знал - оглянётся, и всё, и не выйдет.
Внизу ему позволили обуться. Старые рабочие "Ред-Уинги", шнурки уже потрёпанные, давно надо менять. Куртку Cal Fire он не взял - снял с гвоздя в прихожей и положил на тумбочку. Не его теперь куртка. Не сегодня. Может, не никогда.
Браслеты застегнули у крыльца. Не в доме. За это Уэс был Райли молча благодарен.
В "Импале" его усадили на заднее сиденье, между двумя в форме. Ехать было всего-то двадцать минут - до участка на Фрипорт-бульваре. Уэс смотрел в окно. Кармайкл просыпался: бегунья в розовых лосинах вдоль обочины, разносчик "Сакраменто Би" с холщовой сумкой на велосипеде, мексиканец в "Тойоте Танакоме" пятнадцатилетней давности, припарковавшийся у магазинчика "7-Илевен" взять сигарет перед сменой. Ничей взгляд на тонированное стекло "Импалы" не задержался. Никто не оглянулся. Это было странно и в то же время облегчало - впервые за двое суток Уэс будто стал невидимым. Привычное состояние для ручного бригадира на линии огня. Стоишь в дыму, никто тебя не видит, а ты - вот он. Делаешь дело.
Только сейчас никакого дела не было.
Кабинет детектива Райли оказался узким, душным, со сломанным жалюзи на окне и календарём "Лес и природа Калифорнии" на стене - на августовской странице красовалось озеро Тахо в неестественно бирюзовых тонах. Уэса усадили напротив, через стол. Между ними легла папка. Толстая. И стопка фотографий, изображением вниз.
- Мистер Оуэнс - Райли сел, сложил руки на столе - я сразу буду откровенен. У нас на вас неплохой набор. Мы ребята честные, и если вы поможете следствию, это вам зачтётся. Это не пустые слова, поверьте.
- Детектив - Уэс облизнул сухие губы - я двенадцать часов отстоял на линии под Плумас-Лейк, проезжал мимо дома миссис Эверли в начале седьмого, увидел пожар, вызвал по рации расчёт. Это всё.
- Это всё?
- Это всё.
Райли медленно кивнул. Потом перевернул первое фото.
Маргарет Эверли. Лет десять назад, в школьном зале, на каком-то выпускном. Лиловое платье, нитка крупного жемчуга, аккуратная сухая улыбка. Уэс смотрел на неё и думал о том, что никогда в жизни не разговаривал с этой женщиной больше чем пять минут подряд. Один раз - на ярмарке поделок в "Колфакс-Парке", года три назад. Она тогда похвалила Хэнка за раскрашенного гипсового слоника. Слоник до сих пор стоял на тумбочке в детской.
- Я её знаю, - сказал Уэс - она была директрисой школы, где сейчас работает моя жена.
- Знаю - Райли перевернул второе фото - а это её дом, как мы его нашли в шесть-двадцать пять утра двадцать шестого августа.
Чёрный остов. Обугленные стропила. Жёлтая лента "Crime Scene Do Not Cross". У Уэса дёрнулся желвак.
- А это, - Райли перевернул третье, - ваши рукавицы. Изъяты из вашего пикапа в шесть-сорок-семь, после того как вас попросили подождать у обочины. На внешней стороне обеих - следы средне-дистиллятного нефтепродукта. В отчёте лаборатории - предположительно дизельное топливо или керосин.
- У нас было контролируемое выжигание под Плумас-Лейк двадцать третьего. Я подкармливал линию из дрипа. Это нормально.
- Может быть.
- Я могу указать четырнадцать человек, которые видели меня с дрипом.
- Я не сомневаюсь, мистер Оуэнс - Райли перевернул четвёртое фото - это Брэдли Эверли, сын покойной. Подал в августе жалобу в управление пожарной охраны округа на ваше имя - что вы намеренно затягиваете подписание акта о соблюдении противопожарных норм по магазину строительных материалов, принадлежащему его семье. У вас была с ним стычка восьмого августа. Свидетели слышали, как он сказал вам - цитирую: "Я лишу тебя работы, Оуэнс". Цитата дословная.
- У меня было замечание по их складу хранения растворителей. По делу.
- Может быть - Райли перевернул пятое фото. Это была Уэсова собственная "Эф-150", снятая, видимо, патрульной камерой - свидетельница, миссис Долорес Гарсия, проживающая через три дома от миссис Эверли, утверждает, что пикап вашей марки и цвета припарковался у обочины напротив горящего дома и стоял там не менее семи минут до прибытия первых сирен. Водитель, по её словам, вышел из машины, постоял у переднего бампера и вернулся за руль. Я цитирую: "Что-то мне сразу показалось не так. Нормальный мужчина побежал бы. А этот стоял". Конец цитаты.
Уэс молчал.
Долго.
Он молчал, и в этом молчании впервые за всё утро понимал, как выглядит его собственная история - не со своей стороны, а с чужой. Со стороны людей, которые его не знают. Не знают, что у него под левой рукавицей розовый шрам от Уиллоу-Крик. Не знают, что у него сын три года, две недели и пять дней. Не знают, что в груди у него в этот момент тихо, ровно и страшно поскрипывает - как поскрипывали стропила у миссис Эверли за минуту до того, как обрушиться.
- Детектив, - сказал он наконец. Голос его, к удивлению, не дрогнул - я этого не делал. Ничего из этого. Я не поджигал дома Маргарет Эверли. Я не убивал её. Я вызвал расчёт. И стоял потому, что... - он на секунду закрыл глаза, - потому что побоялся войти. Это правда. Стыдно. Но это правда.
Райли смотрел на него долго. Молча. Потом сложил фотографии обратно в папку. Аккуратно. По одной.
- Все так говорят, мистер Оуэнс, - сказал он негромко - все.
В камеру предварительного содержания на Фрипорт-бульваре его поместили к двум разговаривающим о бейсболе мексиканцам и лысому белому парню с татуировкой паутины на шее. Уэс опустился на жёсткую лавку у дальней стены, упёрся локтями в колени, и долго, очень долго смотрел в пол. В серый бетонный пол, на котором кто-то процарапал гвоздём кривую звезду и инициалы "JM 99".
Где-то снаружи, на углу Линден-Лейн и Суда-Стрит, в маленьком оштукатуренном доме с засохшим кустом лантаны у крыльца, его сын Хэнк, скорее всего, сидел на коленях у Рейчел. И ничего не понимал. И не должен был понимать ещё долго. Бог даст, очень долго. Бог даст, никогда.
И впервые за свою тридцати семилетнюю жизнь Уэсли Джозеф Оуэнс - тихий, исполнительный, никогда не повышавший голоса, помощник капитана хэнд-крю Пожарной службы Калифорнии, муж Рейчел и отец Хэнка - почувствовал, как что-то в нём начинает медленно, как тяжёлое моторное масло, вытекать. Не злость. Не страх. Что-то другое. Тяжёлое, бесцветное, и совсем ему незнакомое.
Он закрыл глаза.
И очень захотел, чтобы это всё оказалось дурацким, муторным сном, от которого вот-вот разбудит лёгкий толчок в плечо: "Уэс. Кофе сбежал".
