зима, которая не кончается, даже когда июль. воздух со вкусом ржавчины и дешёвого табака. небо низкое, как потолок в хрущёвке. двор — гладиаторская арена без зрителей. качели скрипят, кто-то до сих пор раскачивает безвозвратное детство. песочница — общий могильник игрушек. гаражи стоят плечом к плечу, как бухие мужики у ларька: каждый со своей историей, никто не улыбается. россия не для улыбчивых. подъезд — глотка дома. глотает людей утром и выплёвывает вечером, потрёпанных, заёбанных, уставших от жизни и самих себя. лампочка мигает, как сердце на пределе. на стенах — телефоны, клички, угрозы, написанные ручкой, выцарапанные ключом. ебучие лифты скрипят, как дедовы колени, обклеены грязными листовками с рекламой и пропагандой. мужчины носят молчание, это им куртки не по размеру. женщины держат дом на спине, как крест, и не жалуются — терпилы. подростки учатся смотреть исподлобья: взгляд — валюта, слабость — роскошь, доверие — ошибка. всё унылое, серое, с редкими яркими вставками: таблетками на языке, этикетками слабоалкогольных коктейлей в бутылках, принтом на импортной футболке поверх недоедающего тела. скули, но делай. вся россия это фильм, где режиссёр — алексей балабанов. это у нас в крови, в жилах, под ногтями, как грязь.
наш район живёт по законам, которые никто не писал, но все выучили раньше таблицы умножения. панельные дома стоят плечом к плечу, как молчаливые свидетели чьих-то клятв и чьих-то похорон, и между ними течёт жизнь — грубая, нервная, слишком быстрая для детских лиц. слово здесь — обязательство. единственное, что ещё не пропито и свято, ценнее рубля. его дают тихо, не глядя в глаза, и весит оно больше любых бумажек с печатями. нарушить — вычеркнуть себя. и потому мальчишки, у которых ещё недавно дрожали руки от первой сигареты, учатся держать лицо так, будто за спиной у них не родители с зарплатой в конверте, а целая армия. им страшно, но страх — это роскошь, которую нельзя показывать. любовь тоже приходит сюда не из книжек. не спасает и не облагораживает, просто случается — между драками и разборками, между бесконечными доказательствами своей нужности. девочки смотрят на них с тревогой и гордостью одновременно, понимают: каждый из этих пацанов ходит по краю. сегодня он смеётся, завтра его могут увезти — и никто ничего не объяснит. мы — подростки, которым никто не успел объяснить, что сила — это не только кулак. собираемся в стаи, поодиночке слишком холодно. держимся друг за друга так крепко, словно от этого зависит право на существование. и в какой-то момент дружба перестаёт быть выбором — она становится единственной формой безопасности.
город вокруг меняется, открываются новые ларьки, появляются яркие вывески, по телевизору обещают новую жизнь. но во дворе всё решается проще: кто не с нами — тот против нас. мир сжимается до размеров квартала, и в этом маленьком радиусе кипит настоящая жизнь с максимальными ставками. каждый день all-in, хотя я больше по шахматам. отсюда и погоняло — гамбит. это всё батя. он учил меня играть до срока, чтобы играть вместе после. только вот тюрьма его изменила. словно забрала всё светлое, что в нём было. забрала и мать. не захотела связывать себя с уголовником, и сын-подросток резко стал обузой. где она, с кем она не ебу. похуй. делаю вид, что похуй. приучаю себя, что похуй. у меня нет времени на ненужное, и родная мать оказалась в чёрном списке. как и учёба. мне нужно бабло, моему отцу нужно бабло, поэтому я работаю за двоих и не рассчитываю на его копейки на стройке. чтобы купить еды, платить по счетам, прикупить себе и ему новые шмотки, починить его бэху и ездить на заказы. гамбит — это осознанная жертва ради преимущества. и я готов принести эту жертву. не важно, какой она окажется. моё свободное время или чья-то глотка.
бетон чешет мощную шею, звенит железной цепью, раздражающей кожу. склиф поправляет очки, брезгливо принюхиваясь к пойлу в стакане. мне тоже не нравится. всё чужое, слишком богатое, кричит долларами. батя вяза — местный воротила, и его сынишка никогда не нуждался в бабках. грязные деньги, чистые деньги, какая разница, когда ты жрёшь красную икру ложками поверх зернового хлеба. мажор ебаный. мы не дружим, но и не враждуем, наши компании держат нейтралитет. в моей всё решается силой, в его — связями, и эти два мира прекрасно знают, что лучше существовать параллельно друг другу, не пересекаясь. он лживо улыбается, я лживо молчу. за его улыбкой гнилые зубы, за моим молчанием нефильтрованный мат. здесь принято ходить на тусовки друг друга, так сказать, посветить ебалом и показать всем, что ты жив. есть ещё третий, бык, но он редко появляется и больше курирует спортивные площадки, весь из себя правильный зожник. неинтересно.
младшие приносят ещё бухла, бетон довольный, хлопает их по плечам. он самый радушный из нас, местный портос. склиф в этой аналогии смахивает на арамиса, также верит в бога, который вытащил его с того света в больнице склифосовского. только вот во мне нет ничего от атоса. ни разу не аристократ, во мне нет порядка, только принципы и собственная мораль, что идёт в разрез с общественным мнением. даже сейчас моё ебало корёжит от вычурности происходящего. девки висят на вязе, как спелые яблоки, их сиськи и губы, измазанные блеском, сияют под искусственным светом. мне завидно? отчасти. не в плане тёлок, но этот хуй родился с серебряной ложкой во рту. хотел бы я также? убеждаю себя, что нет. что и так пиздато, всего добьюсь сам, из грязи в князи. только годы идут, а я всё ещё не переехал в москву и не перевёз отца. мудак. похуй.
пью водку из горла, передаю склифу, он нюхает [хули он всё нюхает] горлышко, морщится, передаёт бетону, тот делает сразу три размашистых глотка. младшие щенки рассказывают сплетни с улиц, слушаю, закуриваю, зажимая фильтр большим и указательным, периодически киваю или качаю головой, соглашаясь или не соглашаясь с их промежуточными выводами. цепляюсь взглядом за яркое пятно на противоположном углу гостиной, что-то кислотно-зелёное, блик неона. поднимаю взгляд и вижу твой профиль. гладкая кожа, вздёрнутый аккуратный нос, высокие скулы, ягодные губы. распущенные тёмные волосы, острые плечи, худенькая с упругой задницей, прикрытой короткой юбкой. я залип на тебе непростительно долго, сбил фокус только на второй удар бетона в плечо — «те обновить?». не надо. планы поменялись. закуриваю новую, смотрю на тебя снова ещё секунды четыре и отталкиваюсь от стены. прохожу по краю комнаты к барной стойке с уже разлитыми и подготовленными коктейлями [если водку с рэдбуллом можно назвать коктейлем], цепляю одной рукой два и подхожу к тебе со спины. ты ниже на голову или больше, хотя на каблах. подружка показывает взглядом, что надо развернуться. и ты разворачиваешься, махнув волосами и оголив парфюм, растёртый на шее. что-то сладкое.
— значит, не там ходила. местный. будешь? — усмехаюсь, протягиваю стакан, чокаю свой о твой. пью и не чувствую вкус, все чувства сфокусированы на тебе. не могу отвести взгляд. почему раньше тебя не видел? внатуре ходишь не там. алкоголь сменяется никотином, делаю затяжку, ты тоже закуриваешь, и на секунду между нами слишком много дыма. мне не нравится, что не вижу тебя.
— игорь, — не хочу называться погонялом, как-то внезапно оно стало тупым и повлечёт ненужные вопросы. а я не хочу рассказывать о себе. я хочу послушать тебя. — давно, — упоминание вяза мне не нравится, хотя оно и логично, это же его дом и его тусовка. — с какой улицы? странно, что тебя не видел раньше, — это действительно странно, потому что я знаю в лицо всех с каждой улицы. мне положено. значит, ты либо правда не особо тусуешься, либо только недавно перевалила за смелый возраст.
