fc miles teller
ryan speirs [ райан спирс, 30-34 ]

нью-йорк / бостон, сша
[ квотербек, капитан команды нью-ингленд пэтриотс, человек [воплощение аркана колесницы] ]

Райан рожден для американского футбола. Это самое отвратительное и самое прекрасное, что можно сказать о нем. Его тело будто собрано из линий четкой разметки, помимо — одного большого секрета, того самого, который способен поставить жирный крест на всем, чего Райан добивался со средней школы. Оуэн знает этот секрет слишком хорошо. И в их коротком, стремительном романе в колледже лучший квотербек Бостонских Орлов не раз ясно дает понять: мнение тестостероновой части планеты, потенциально вешающей его постеры на стены, куда важнее, чем быть собой. И быть с ним. Иногда Оуэн позволяет себе едва соединить их колени в осторожном касании — и каждый раз хочет большего. Но и он не может не признать: они оба тянутся друг к другу из тех краев республиканской Америки, которые не прощают того, чем люди занимаются за закрытыми дверьми. И если в Бостоне морской воздух не такой спертый, как в религиозном Эшворде, то соль все равно разъедает Оуэну глаза. Скандал с Нью-Ингленд Пэтриотс и обвинения в харассменте фанатки долетают будто из другой жизни. Оуэн давно перестал следить за играми и обходить стороной ирландские пабы, но десять лет спустя судьба находит особенно изощренный способ вернуть ему коробку с воспоминаниями. Менеджмент Патриотов выписывают жирный чек Ариану Ллевелину — адвокату, который берет Спирса, лучшего куотербека и ныне капитана команды, под крыло, представляет его в суде и, похоже, впускает в свою жизнь чуть больше, чем сам замечает. Оуэн с иронией вспоминает, как поднимал разговор о том, что им с Арианом стоило бы завести собаку. Что-нибудь живое, требующее заботы: австралийскую овчарку, которую можно брать в горы. Но ближайшие несколько месяцев ему приходится стискивать зубы каждый раз, когда он обнаруживает другое живое существо в привычных аспектах своей территории: в офисе Ариана, в кофейне неподалеку, куда адвокат заходит перед встречами, дома, где пятно назойливого ментолового геля впитывается в каждый метр проклятого лофта с таким количеством окон, которые нельзя открыть, что становится сложно удержать себя от комментария, будто Ллевелин идет на мировой рекорд... Ариан всегда был сострадающим (хотя по виду и не скажешь), и именно это мучает сильнее всего. В глубине души Оуэн чувствует себя почти смешно, глупо — и немного жалко — не доверяя ему. Вряд ли пара впечатляющих бицепсов и слезливая история о матери, умершей от рака, способны затащить Ллевелина в постель Спирса. Но чем дольше Райан остается где-то на периферии зрения, тем изобретательнее становится ложь, которую Оуэн преподносит об их совместном «веселом времени» в колледже. О том времени, которое разобрало его на куски — аккуратно, точно и навсегда. От @Arian Llewelyn : Вместо билатеральной симметрии — радиальная, где двое совпадают, а третий только соприкасается с ними и под ними (и все они меняются местами, переворачивая трубку). Но именно в таком соотношении заключается уродливое полиаморное счастье… Счастье? кажется, это оно парализует на словах про необходимость быть собой. Всё вперемешку, как и чувства, − как и тела. Доминантность — точка бифуркации. От @Owen Vandermeer : Если готовы играть сложные и запутанные отношения, где есть трое, развивая живых персонажей без ролевых ревностей — это сюда. Соберем Топ Ган семью. Нам нужна наша усатая принцесса. Мы медленные, но стабильные. Посты любим всякие, Ариан лично просит их только вычитывать на ошибки. Мои критерии — адекватность самого игрока. Не быть свинтусом и сказать о пропаже интереса, поездке за полярный круг, и так далее, чтобы роль не висела и на нее нашелся тот самый человек, с которым можно играть долго и надежно.

пример игры

«Я впустил дьявола в сердце. Он был красивее всех ангелов, и я не отвернулся.»

Десять лет назад, Ньюпорт был другим. Иногда память вытаскивала его туда, и казалось: стоит протянуть руку — и коснешься, заденешь влажную от жары кожу по левую сторону кровати. Он вспоминал это редко, почти никогда. В минуты, когда ночной шум холодильника в съемной квартире пробирался во сны, как старый пикап отца, который будил его в прежней жизни. Или под яркими фарама случайно мелькающих в окне вновь оживала картина: ступеньки у церкви, по которым спускались босиком, держа обувь в руке. Любое движение рядом — как занесенный приговор, рвет привычный ритм дыхания. Стоило этому образу всплыть в голове, Оуэн чувствовал, как его собственная ладонь дергается вперед — к тому призраку, которого больше нет рядом; на губах его остался вкус лживых советов о смирении, а на языке, подальше, там, где невозможно стереть и достать, оставалось другое: тепло чужого дыхания, которое он ни разу не получил по праву и все же носил с собой, чужой амулет, украденный с алтаря.

Я прощаю тебя.

Воскресное утро оставалось тем же: вычищенным и отглаженным, точно полотнище, натянутое на раму. Рубашка — белая, как нарочно вываренная, воротник мягко обнимал шею и больше не царапал выбритую кожу. Оуэн все еще посещал службу, но теперь уже не как прихожанин. Сложно уместить в голове сколько с тех пор прошло времени. С тех пор, как он перестал жить под чужой личностью, выставленной на витрине под ювелирную огранку остальной общины.

Иногда он занимал прежнее место, на третьей скамье справа, спина выпрямлена, руки сцеплены в замок — все как у отца, как у деда, как у тех, что наблюдали с пожелтевших фотографий кафе-ресторана и рыболовной лавки, где лица повернуты к солнцу, а глаза все равно остаются в тени. Никто из них не скажет своим сыновьям "я горжусь тобой", "я люблю тебя", но...

"Я прощаю тебя." — сказал он Ариану тогда, не в силах поднять глаза к его свету и почти шепотом, как исповедь наоборот, и в этом прощении было все: обещание, угроза, беззвучный поцелуй в изгиб шеи, который никто не должен застать. Или им придется прервать тайные встречи. Потому что иногда, признаться, Оуэн хотел стереть — все, что Ариан значит, все, что он вызывает, все, что делает с ним, даже молча. Вылечить в себе и жить без этого жара в груди, без этого предательского воспоминания, которое выжгло след и в теле, и в душе.

Ариана больше нет рядом.

Иногда, поздно вечером, Оуэн ловил себя на том, что вспоминает линии на его запястьях и ладонях — тонкие, как карты троп, что ведут в теплые запретные места. Он выучил их наизусть: изгибы, переплетения вен, едва заметные родинки, рубцы от детских падений. Эти линии жили в памяти не хуже стихов: откроешь глаза — и они там, на кончиках пальцев.

Телефон лежал на тумбочке, его черный экран отражал лицо Оуэна, и в моменты редкого сомнения перед самим богом, представлялось, будто это смотрит не он, а кто-то другой — тот, кто моложе на десяток лет, кто еще не научился держать знаки внимания при себе. Палец зависает над панелью, но звонок так и не совершается. Потому что почти — это все, что у них было, и, может быть, все, что и должно было остаться.

Он думал об Ариане, разбирая сложные потоки мыслей по волокну. 

Не о том, каким тот стал сейчас (он не знал, кем он стал, вероятно постаревшим, может быть, уже с семьей, с другим лицом, к которому привык кто-то еще), а о том, каким он запомнил его в молодости. Их последнее совместное лето, застывшее в воздухе густым медом: каждое их слово вязло в излишней осторожности, каждое молчание пульсировало между ними, как насекомое, что безостановочно бьется о стекло. Он помнил, как Ариан впервые опустился рядом на ступеньку и позволил локтям едва коснуться — невинно и случайно, но ровно настолько, чтобы внизу живота что-то отозвалось тянущей болью.

И теперь, глядя на телефон, он почти чувствовал все снова — остаток чужого тепла, молодого, пахнущего солнцем, травой и чем-то невыносимо живым. Пальцы сами тянулись к экрану, к контакту, который он не решался сохранить или записать на бумаге.

Номер изменился. Возможно, и Ариан изменился — настолько, что даже не вспомнит его, увидев имя на экране.

Щелкнул пластик, короткий гудок — и все: Оуэн сделал то, на что не решился тогда, очень давно.

В трубке что-то заскрежетало, тишина растянулась, и вдруг — голос. Заспанный, с хрипотцой, с тем оттенком, который бывает у мужчин, только что вырванных из сна, у мужчин, живущих по другую сторону времени и континента. Голос взрослый. Чужой. Может быть, нового владельца номера.

Дыхание застряло в горле, как ком земли, набранной руками. Сердце стучало неровно, выбивало ритм тревожной ностальгии? Есть ли определение подобных чувств в атласе эмоций? На мгновение ему показалось, что Ариан ощущает его молчание, улавливает его где-то там, в темной комнате, на другом конце линии, как осторожное прикосновение губ к своему затылку — такое легкое, что его нельзя ни подтвердить, ни отрицать.

Оуэн отключил звонок, точно отдернул руку от горячего металла. Телефон остался лежать на коленях, теплый от его потной ладони, храня в комнате отзвуки чужого дыхания — сонного, неосторожного, его дыхания. Он закрыл глаза и замер, стараясь не шевелиться, словно малейшее движение могло разрушить тонкую грань, отделяющую настоящее от того, что он только что нарушил. Чувство мерзкое. Ему хотелось сказать что-то простое, банальное: это я, Оуэн, помнишь? Я скучаю. Нет, не так. Ты доволен, что я вынужден жить с занозой, которая никогда не выйдет сама? Он осознавал: это не звонок старому другу, не искупление – это вторжение. Преследование. На которое он больше не имел права, даже если Ариан продолжал тревожить его сны.

Он все-таки набрал номер снова. Не ночью — утром, когда свет выглядел терпимее, а его собственная дрожь могла сойти за заботу, беспокойство на крайний случай, а не за одержимость.

— Ариан.

Только имя, больше ничего. И все равно не стереть ощущения, что он только что сдвинули плиту над чем-то похороненным.

Нужно бросить трубку сейчас, но тогда это не превратится в очередное ночное безумие, которое с рассветом спишется на алкоголь, бессонницу или глупый возраст.

— Пастор Вандермир. — Тихо представился он, и это будто заперло что-то внутри. — Миссис Ллевелин дала мне твой номер… Тебе стоит знать, что твоему отцу… в последнее время не здоровилось.

Эти слова дались тяжелее всего, как будто он признавался не только в заботе, но и в том, что занял его место — там, где тот когда-то жил, дышал, улыбался.

— Бог зовет его домой.

fc Domhnall Gleeson
Guillaume [ Гийом, ~ 696 y.o ]

Массачусетс; США
[ занятость на твой выбор; человек, чернокнижник ]

Ты из тех, кто всегда идёт к своей цели, Все, кто рядом с тобой, всего лишь ступени: Ты поднялся по ним, не ведая жалость. Что ж! Взойди на престол, возьми, что осталось. Я не сомневаюсь, что у меня достаточно детей, пусть и не знаю ни одного из них, но ты особенный, ты дитя проклятого и ведьмы, зачатый на руинах зачумлённого графства. Наследник французского Эльзасса и английского графства Норт-Сомерсет, подаренного когда-то мне за службу, однако оставшийся безземельным простолюдином, так как твоей матери пришлось бежать и забыть о знатном происхождении. Ты рос в пути и тяжбах, попутно познавая ведьмовское искусство матери и знакомясь с печатью, что оставило на тебе моё проклятье - твоя душа заведомо отдана неизвестному демону, что проклял меня на вечную жизнь и с самого детства вокруг тебя одна только тьма. Всё зло, вся нечисть тянется к тебе, что, со временем, ты научился использовать в собственных целях и покинул мать, в отличие от неё, иногда свершавшей зло, да, однако никогда не выходившей за грань, ловко устроившись где-то посередине, ты - воплощение нашего греха, наших с ней самых тёмных сторон - оказался одержим найти того же, кто создал меня, но не ради освобождения, а ради того, чтобы занять его место. Это же для тебя и своеобразная месть за то, что я тебя оставил. От меня: обожание, птица-тройка, 3е лицо, тг, 3500к + символов, НО медленный темп. От тебя жду только желания играть, любви к персонажу и стремление развивать его, а так же не пропадать по-английски. Ну и не без любви к психологии, её будет не мало с нашим-то стеклом.

пример игры

Вьетнам. Он стал жирной точкой во многовековой войне одного человека. Психопаты, распятые тела, страшные болезни... всё это словно вернуло его назад, в "темные века", как теперь называли его время современные люди. Цикличность событий долго не могла сдвинуть Тейма с тропы бесконечных битв, но настолько явное соответствие и разгромное поражение как итог, решило всё в одночасье, хотя, как показывает его увлечение исторической реконструкцией - рыцарь не может в полной мере стать кем-то другим. Однако, помогли харизма знатного лорда и блестящее знание истории - той, которую видел своими глазами или был достаточно близок, чтобы слышать от современников тех или иных лет и читать с живых страниц летописей. Заземляться в университете как штатный профессор было бы неосторожно, а вот факультативы и лекции, как приглашенного специалиста - почему нет? К тому же дополнительно легенду так же и об археологическом образовании подтверждала отличная осведомленность в том, где именно нужно копать, чтобы точно что-то найти. Вынужденная выгода, как бы отвратительно это не звучало для него самого. Но потом Филипп привык, хотя жизнь теперь слишком контрастно разделялась на два "я" подобно эдакому супер-герою или точнее всё же сказать, анти-герою - профессор Ричард Тейм в английской клетчатой тройке и его истинное имя, теперь выдаваемое за театр в доспехах, но тем не менее, хоть какая-то возможность помнить, кто он есть и быть собой, скептически усмехаясь на восторженные отзывы с фестивалей клуба в духе - "как настоящий!" Адаптация. Когда живешь не одну сотню лет, учишься делать это быстро. Правда, с поправкой на то, что на твоём пути в любой момент может встать кто-то, кто знает и видит больше.

Дьявол в деталях. Не просто так существует поговорка о том, что глаза - это зеркало души. Взгляды студентов и случайных слушателей, (да и постоянных тоже), это всегда нечто, иронично напоминающее голодные до милости господина глаза простолюдинов. Жадные до поглощения информации, они пристают к телу липкими комками, ощущаясь навязчиво и мерзко, будто вот-вот разорвут тебя на куски. Они боготворят тебя. Ты - не просто авторитет. Ты - слово, которое формирует их пластичное, восприимчивое мировоззрение. Корми их чем угодно - они с радостью это проглотят с твоей руки. Но есть и другие глаза. Они пронизывают насквозь наконечником стрелы. Быстро и резко, с ударом, способным сбить с ног, как 70 фунтов натяжения английского лука. А потом застревают в плоти, не давая избавиться, ведь если вырвать стрелу целиком - ты гарантированно умрлшь от обильной кровопотери. Этот взгляд испытующий, анализирующий. У него есть своя история, свол мировоззрение. Ему не нужны ответы на вопросы - ему нужна уверенность в том, что ты - именно тот, кто понадобится для определенной личной цели. И именно эти глаза де Тейм уже видел однажды.

Затерявшийся в веках взгляд человека, пережившего слишком много. Беспокойная душа, в которой когда-то был Бог, а теперь? Был ли он таким же пустым, каким ощущал себя Филипп? Но самое главное - что именно привело его на лекцию по теме, которая раскрывает истину, известную каждому современнику указанных событий?

- Что ж, дамы и господа, что же такое - хороший король? Как оказалось, эта тема весьма актуальна не только моим британским соплеменникам и получила вторую жизнь в умах моих слушателей после кончины Елизаветы и коронации Чарльза. - Почти торжественно начал “профессор”, накрывая всю аудиторию хорошо поставленным, хриплым баритоном умелого оратора. Его акцент, переживший слишком много времен и путешествий, лишь издали напоминал прежний гордый говор герцогств западной Британии, однако все еще оставался английским, упорно сопротивляясь влиянию американизмов. -  Однако, необходимо отменить, что я не просто так тянул целый год, ибо вы должны понимать, что то, что представляют собой короли сейчас, не имеет ничего общего с той властью, что была в их руках тогда и все, что мы с вами сможем делать - разводить демагогию в ретроспективе. Но тем не менее, у меня есть ответ на ваш вопрос и я преподнесу его в форме своеобразного разоблачения образа монарха, популяризованного кинематографом и своими фанатами не меньше мифической Артурианы - Ричарда “Львиное Сердце”. Великого идиота, амбициозно развалившего королевство отца ради собственной славы на востоке…

Ломбардия. 1407ой год. Мерзкая, сухая, мертвая весна. Висконти грызутся с даль Верме, растрачивая казну герцогств и графств на налмников, а в городах по всей Италии все еще вспыхивают отдельные очаги прогремевшей семь лет назад “черной смерти”. Богачей и ростовщиков, так и не научившихся на своих ошибках, безвозвратно развращает богохульная алчность, в то время как бедный народ вымирает вместе со своими посевами и слабым домашним скотом. Он в этом пейзаже - чужак. Рыцарь без герба и имени, в привычках и оружие которого лишь угадывался опытный английский мечник и тяжелый всадник. С ног до головы в кольчуге. Черное сюрко безлико, как и сам незнакомец, закрывающий широкое, покрытое рябью от сухости, морщинами и короткой седоватой щетиной лицо с внимательными голубыми глазами тканью на манер сарацин и научившихся у них защите от беспощадно палящего солнца пустыни крестоносцев, однако щит его пуст и явно снят с чужого плеча, хоть и управляется рыжий странник с ним, как с родным. А за вторым плечом дорожный мешок, набитый собранными по дороге травами, аптекарским инвентарем монахов-лекарей и не самого приятного вида инструментами, что больше напоминали орудия пыток. Странник двигался на юг, в сторону Ватикана, но остановился у “врат” в Миланское герцогство, когда на его пути встал военный лагерь, где уже горели костры с серым дымом от человеческих останков.

Рыцарь спешился, обратившись к первому попавшему пажу, копошившемуся у палатки. Его итальянский был ужасен и груб, но тем не менее, достаточно понятен.

- Малец, у твоего господина найдется вода и еда для меня и моего коня на эту ночь за медицинские услуги? Я вижу, все в округе горит войной.

Странник заметно напрягся, когда его медленно принялись окружать, изучая, словно стая волков добычу, но лишь положил ладонь на рукоять меча, кажется, напротив, только сильнее расправив плечи и “вырастая” над шакалами статью знатного лорда, которую по тем временам было не спутать ни с чем, однако не всем было по нраву. Тем более наемникам, в которые часто уходили обиженные на своих родных младшие сыновья и внуки, которым не досталось наследства благородных патриархов семей.