fc miles teller
ryan speirs [ райан спирс, 30-34 ]

нью-йорк / бостон, сша
[ квотербек, капитан команды нью-ингленд пэтриотс, человек [воплощение аркана колесницы] ]

Райан рожден для американского футбола. Это самое отвратительное и самое прекрасное, что можно сказать о нем. Его тело будто собрано из линий четкой разметки, помимо — одного большого секрета, того самого, который способен поставить жирный крест на всем, чего Райан добивался со средней школы. Оуэн знает этот секрет слишком хорошо. И в их коротком, стремительном романе в колледже лучший квотербек Бостонских Орлов не раз ясно дает понять: мнение тестостероновой части планеты, потенциально вешающей его постеры на стены, куда важнее, чем быть собой. И быть с ним. Иногда Оуэн позволяет себе едва соединить их колени в осторожном касании — и каждый раз хочет большего. Но и он не может не признать: они оба тянутся друг к другу из тех краев республиканской Америки, которые не прощают того, чем люди занимаются за закрытыми дверьми. И если в Бостоне морской воздух не такой спертый, как в религиозном Эшворде, то соль все равно разъедает Оуэну глаза. Скандал с Нью-Ингленд Пэтриотс и обвинения в харассменте фанатки долетают будто из другой жизни. Оуэн давно перестал следить за играми и обходить стороной ирландские пабы, но десять лет спустя судьба находит особенно изощренный способ вернуть ему коробку с воспоминаниями. Менеджмент Патриотов выписывают жирный чек Ариану Ллевелину — адвокату, который берет Спирса, лучшего куотербека и ныне капитана команды, под крыло, представляет его в суде и, похоже, впускает в свою жизнь чуть больше, чем сам замечает. Оуэн с иронией вспоминает, как поднимал разговор о том, что им с Арианом стоило бы завести собаку. Что-нибудь живое, требующее заботы: австралийскую овчарку, которую можно брать в горы. Но ближайшие несколько месяцев ему приходится стискивать зубы каждый раз, когда он обнаруживает другое живое существо в привычных аспектах своей территории: в офисе Ариана, в кофейне неподалеку, куда адвокат заходит перед встречами, дома, где пятно назойливого ментолового геля впитывается в каждый метр проклятого лофта с таким количеством окон, которые нельзя открыть, что становится сложно удержать себя от комментария, будто Ллевелин идет на мировой рекорд... Ариан всегда был сострадающим (хотя по виду и не скажешь), и именно это мучает сильнее всего. В глубине души Оуэн чувствует себя почти смешно, глупо — и немного жалко — не доверяя ему. Вряд ли пара впечатляющих бицепсов и слезливая история о матери, умершей от рака, способны затащить Ллевелина в постель Спирса. Но чем дольше Райан остается где-то на периферии зрения, тем изобретательнее становится ложь, которую Оуэн преподносит об их совместном «веселом времени» в колледже. О том времени, которое разобрало его на куски — аккуратно, точно и навсегда. От @Arian Llewelyn : Вместо билатеральной симметрии — радиальная, где двое совпадают, а третий только соприкасается с ними и под ними (и все они меняются местами, переворачивая трубку). Но именно в таком соотношении заключается уродливое полиаморное счастье… Счастье? кажется, это оно парализует на словах про необходимость быть собой. Всё вперемешку, как и чувства, − как и тела. Доминантность — точка бифуркации. От @Owen Vandermeer : Если готовы играть сложные и запутанные отношения, где есть трое, развивая живых персонажей без ролевых ревностей — это сюда. Соберем Топ Ган семью. Нам нужна наша усатая принцесса. Мы медленные, но стабильные. Посты любим всякие, Ариан лично просит их только вычитывать на ошибки. Мои критерии — адекватность самого игрока. Не быть свинтусом и сказать о пропаже интереса, поездке за полярный круг, и так далее, чтобы роль не висела и на нее нашелся тот самый человек, с которым можно играть долго и надежно.

пример игры

«Я впустил дьявола в сердце. Он был красивее всех ангелов, и я не отвернулся.»

Десять лет назад, Ньюпорт был другим. Иногда память вытаскивала его туда, и казалось: стоит протянуть руку — и коснешься, заденешь влажную от жары кожу по левую сторону кровати. Он вспоминал это редко, почти никогда. В минуты, когда ночной шум холодильника в съемной квартире пробирался во сны, как старый пикап отца, который будил его в прежней жизни. Или под яркими фарама случайно мелькающих в окне вновь оживала картина: ступеньки у церкви, по которым спускались босиком, держа обувь в руке. Любое движение рядом — как занесенный приговор, рвет привычный ритм дыхания. Стоило этому образу всплыть в голове, Оуэн чувствовал, как его собственная ладонь дергается вперед — к тому призраку, которого больше нет рядом; на губах его остался вкус лживых советов о смирении, а на языке, подальше, там, где невозможно стереть и достать, оставалось другое: тепло чужого дыхания, которое он ни разу не получил по праву и все же носил с собой, чужой амулет, украденный с алтаря.

Я прощаю тебя.

Воскресное утро оставалось тем же: вычищенным и отглаженным, точно полотнище, натянутое на раму. Рубашка — белая, как нарочно вываренная, воротник мягко обнимал шею и больше не царапал выбритую кожу. Оуэн все еще посещал службу, но теперь уже не как прихожанин. Сложно уместить в голове сколько с тех пор прошло времени. С тех пор, как он перестал жить под чужой личностью, выставленной на витрине под ювелирную огранку остальной общины.

Иногда он занимал прежнее место, на третьей скамье справа, спина выпрямлена, руки сцеплены в замок — все как у отца, как у деда, как у тех, что наблюдали с пожелтевших фотографий кафе-ресторана и рыболовной лавки, где лица повернуты к солнцу, а глаза все равно остаются в тени. Никто из них не скажет своим сыновьям "я горжусь тобой", "я люблю тебя", но...

"Я прощаю тебя." — сказал он Ариану тогда, не в силах поднять глаза к его свету и почти шепотом, как исповедь наоборот, и в этом прощении было все: обещание, угроза, беззвучный поцелуй в изгиб шеи, который никто не должен застать. Или им придется прервать тайные встречи. Потому что иногда, признаться, Оуэн хотел стереть — все, что Ариан значит, все, что он вызывает, все, что делает с ним, даже молча. Вылечить в себе и жить без этого жара в груди, без этого предательского воспоминания, которое выжгло след и в теле, и в душе.

Ариана больше нет рядом.

Иногда, поздно вечером, Оуэн ловил себя на том, что вспоминает линии на его запястьях и ладонях — тонкие, как карты троп, что ведут в теплые запретные места. Он выучил их наизусть: изгибы, переплетения вен, едва заметные родинки, рубцы от детских падений. Эти линии жили в памяти не хуже стихов: откроешь глаза — и они там, на кончиках пальцев.

Телефон лежал на тумбочке, его черный экран отражал лицо Оуэна, и в моменты редкого сомнения перед самим богом, представлялось, будто это смотрит не он, а кто-то другой — тот, кто моложе на десяток лет, кто еще не научился держать знаки внимания при себе. Палец зависает над панелью, но звонок так и не совершается. Потому что почти — это все, что у них было, и, может быть, все, что и должно было остаться.

Он думал об Ариане, разбирая сложные потоки мыслей по волокну. 

Не о том, каким тот стал сейчас (он не знал, кем он стал, вероятно постаревшим, может быть, уже с семьей, с другим лицом, к которому привык кто-то еще), а о том, каким он запомнил его в молодости. Их последнее совместное лето, застывшее в воздухе густым медом: каждое их слово вязло в излишней осторожности, каждое молчание пульсировало между ними, как насекомое, что безостановочно бьется о стекло. Он помнил, как Ариан впервые опустился рядом на ступеньку и позволил локтям едва коснуться — невинно и случайно, но ровно настолько, чтобы внизу живота что-то отозвалось тянущей болью.

И теперь, глядя на телефон, он почти чувствовал все снова — остаток чужого тепла, молодого, пахнущего солнцем, травой и чем-то невыносимо живым. Пальцы сами тянулись к экрану, к контакту, который он не решался сохранить или записать на бумаге.

Номер изменился. Возможно, и Ариан изменился — настолько, что даже не вспомнит его, увидев имя на экране.

Щелкнул пластик, короткий гудок — и все: Оуэн сделал то, на что не решился тогда, очень давно.

В трубке что-то заскрежетало, тишина растянулась, и вдруг — голос. Заспанный, с хрипотцой, с тем оттенком, который бывает у мужчин, только что вырванных из сна, у мужчин, живущих по другую сторону времени и континента. Голос взрослый. Чужой. Может быть, нового владельца номера.

Дыхание застряло в горле, как ком земли, набранной руками. Сердце стучало неровно, выбивало ритм тревожной ностальгии? Есть ли определение подобных чувств в атласе эмоций? На мгновение ему показалось, что Ариан ощущает его молчание, улавливает его где-то там, в темной комнате, на другом конце линии, как осторожное прикосновение губ к своему затылку — такое легкое, что его нельзя ни подтвердить, ни отрицать.

Оуэн отключил звонок, точно отдернул руку от горячего металла. Телефон остался лежать на коленях, теплый от его потной ладони, храня в комнате отзвуки чужого дыхания — сонного, неосторожного, его дыхания. Он закрыл глаза и замер, стараясь не шевелиться, словно малейшее движение могло разрушить тонкую грань, отделяющую настоящее от того, что он только что нарушил. Чувство мерзкое. Ему хотелось сказать что-то простое, банальное: это я, Оуэн, помнишь? Я скучаю. Нет, не так. Ты доволен, что я вынужден жить с занозой, которая никогда не выйдет сама? Он осознавал: это не звонок старому другу, не искупление – это вторжение. Преследование. На которое он больше не имел права, даже если Ариан продолжал тревожить его сны.

Он все-таки набрал номер снова. Не ночью — утром, когда свет выглядел терпимее, а его собственная дрожь могла сойти за заботу, беспокойство на крайний случай, а не за одержимость.

— Ариан.

Только имя, больше ничего. И все равно не стереть ощущения, что он только что сдвинули плиту над чем-то похороненным.

Нужно бросить трубку сейчас, но тогда это не превратится в очередное ночное безумие, которое с рассветом спишется на алкоголь, бессонницу или глупый возраст.

— Пастор Вандермир. — Тихо представился он, и это будто заперло что-то внутри. — Миссис Ллевелин дала мне твой номер… Тебе стоит знать, что твоему отцу… в последнее время не здоровилось.

Эти слова дались тяжелее всего, как будто он признавался не только в заботе, но и в том, что занял его место — там, где тот когда-то жил, дышал, улыбался.

— Бог зовет его домой.

fc Domhnall Gleeson
Guillaume [ Гийом, ~ 696 y.o ]

Массачусетс; США
[ занятость на твой выбор; человек, чернокнижник ]

Ты из тех, кто всегда идёт к своей цели, Все, кто рядом с тобой, всего лишь ступени: Ты поднялся по ним, не ведая жалость. Что ж! Взойди на престол, возьми, что осталось. Я не сомневаюсь, что у меня достаточно детей, пусть и не знаю ни одного из них, но ты особенный, ты дитя проклятого и ведьмы, зачатый на руинах зачумлённого графства. Наследник французского Эльзасса и английского графства Норт-Сомерсет, подаренного когда-то мне за службу, однако оставшийся безземельным простолюдином, так как твоей матери пришлось бежать и забыть о знатном происхождении. Ты рос в пути и тяжбах, попутно познавая ведьмовское искусство матери и знакомясь с печатью, что оставило на тебе моё проклятье - твоя душа заведомо отдана неизвестному демону, что проклял меня на вечную жизнь и с самого детства вокруг тебя одна только тьма. Всё зло, вся нечисть тянется к тебе, что, со временем, ты научился использовать в собственных целях и покинул мать, в отличие от неё, иногда свершавшей зло, да, однако никогда не выходившей за грань, ловко устроившись где-то посередине, ты - воплощение нашего греха, наших с ней самых тёмных сторон - оказался одержим найти того же, кто создал меня, но не ради освобождения, а ради того, чтобы занять его место. Это же для тебя и своеобразная месть за то, что я тебя оставил. От меня: обожание, птица-тройка, 3е лицо, тг, 3500к + символов, НО медленный темп. От тебя жду только желания играть, любви к персонажу и стремление развивать его, а так же не пропадать по-английски. Ну и не без любви к психологии, её будет не мало с нашим-то стеклом.

пример игры

Вьетнам. Он стал жирной точкой во многовековой войне одного человека. Психопаты, распятые тела, страшные болезни... всё это словно вернуло его назад, в "темные века", как теперь называли его время современные люди. Цикличность событий долго не могла сдвинуть Тейма с тропы бесконечных битв, но настолько явное соответствие и разгромное поражение как итог, решило всё в одночасье, хотя, как показывает его увлечение исторической реконструкцией - рыцарь не может в полной мере стать кем-то другим. Однако, помогли харизма знатного лорда и блестящее знание истории - той, которую видел своими глазами или был достаточно близок, чтобы слышать от современников тех или иных лет и читать с живых страниц летописей. Заземляться в университете как штатный профессор было бы неосторожно, а вот факультативы и лекции, как приглашенного специалиста - почему нет? К тому же дополнительно легенду так же и об археологическом образовании подтверждала отличная осведомленность в том, где именно нужно копать, чтобы точно что-то найти. Вынужденная выгода, как бы отвратительно это не звучало для него самого. Но потом Филипп привык, хотя жизнь теперь слишком контрастно разделялась на два "я" подобно эдакому супер-герою или точнее всё же сказать, анти-герою - профессор Ричард Тейм в английской клетчатой тройке и его истинное имя, теперь выдаваемое за театр в доспехах, но тем не менее, хоть какая-то возможность помнить, кто он есть и быть собой, скептически усмехаясь на восторженные отзывы с фестивалей клуба в духе - "как настоящий!" Адаптация. Когда живешь не одну сотню лет, учишься делать это быстро. Правда, с поправкой на то, что на твоём пути в любой момент может встать кто-то, кто знает и видит больше.

Дьявол в деталях. Не просто так существует поговорка о том, что глаза - это зеркало души. Взгляды студентов и случайных слушателей, (да и постоянных тоже), это всегда нечто, иронично напоминающее голодные до милости господина глаза простолюдинов. Жадные до поглощения информации, они пристают к телу липкими комками, ощущаясь навязчиво и мерзко, будто вот-вот разорвут тебя на куски. Они боготворят тебя. Ты - не просто авторитет. Ты - слово, которое формирует их пластичное, восприимчивое мировоззрение. Корми их чем угодно - они с радостью это проглотят с твоей руки. Но есть и другие глаза. Они пронизывают насквозь наконечником стрелы. Быстро и резко, с ударом, способным сбить с ног, как 70 фунтов натяжения английского лука. А потом застревают в плоти, не давая избавиться, ведь если вырвать стрелу целиком - ты гарантированно умрлшь от обильной кровопотери. Этот взгляд испытующий, анализирующий. У него есть своя история, свол мировоззрение. Ему не нужны ответы на вопросы - ему нужна уверенность в том, что ты - именно тот, кто понадобится для определенной личной цели. И именно эти глаза де Тейм уже видел однажды.

Затерявшийся в веках взгляд человека, пережившего слишком много. Беспокойная душа, в которой когда-то был Бог, а теперь? Был ли он таким же пустым, каким ощущал себя Филипп? Но самое главное - что именно привело его на лекцию по теме, которая раскрывает истину, известную каждому современнику указанных событий?

- Что ж, дамы и господа, что же такое - хороший король? Как оказалось, эта тема весьма актуальна не только моим британским соплеменникам и получила вторую жизнь в умах моих слушателей после кончины Елизаветы и коронации Чарльза. - Почти торжественно начал “профессор”, накрывая всю аудиторию хорошо поставленным, хриплым баритоном умелого оратора. Его акцент, переживший слишком много времен и путешествий, лишь издали напоминал прежний гордый говор герцогств западной Британии, однако все еще оставался английским, упорно сопротивляясь влиянию американизмов. -  Однако, необходимо отменить, что я не просто так тянул целый год, ибо вы должны понимать, что то, что представляют собой короли сейчас, не имеет ничего общего с той властью, что была в их руках тогда и все, что мы с вами сможем делать - разводить демагогию в ретроспективе. Но тем не менее, у меня есть ответ на ваш вопрос и я преподнесу его в форме своеобразного разоблачения образа монарха, популяризованного кинематографом и своими фанатами не меньше мифической Артурианы - Ричарда “Львиное Сердце”. Великого идиота, амбициозно развалившего королевство отца ради собственной славы на востоке…

Ломбардия. 1407ой год. Мерзкая, сухая, мертвая весна. Висконти грызутся с даль Верме, растрачивая казну герцогств и графств на налмников, а в городах по всей Италии все еще вспыхивают отдельные очаги прогремевшей семь лет назад “черной смерти”. Богачей и ростовщиков, так и не научившихся на своих ошибках, безвозвратно развращает богохульная алчность, в то время как бедный народ вымирает вместе со своими посевами и слабым домашним скотом. Он в этом пейзаже - чужак. Рыцарь без герба и имени, в привычках и оружие которого лишь угадывался опытный английский мечник и тяжелый всадник. С ног до головы в кольчуге. Черное сюрко безлико, как и сам незнакомец, закрывающий широкое, покрытое рябью от сухости, морщинами и короткой седоватой щетиной лицо с внимательными голубыми глазами тканью на манер сарацин и научившихся у них защите от беспощадно палящего солнца пустыни крестоносцев, однако щит его пуст и явно снят с чужого плеча, хоть и управляется рыжий странник с ним, как с родным. А за вторым плечом дорожный мешок, набитый собранными по дороге травами, аптекарским инвентарем монахов-лекарей и не самого приятного вида инструментами, что больше напоминали орудия пыток. Странник двигался на юг, в сторону Ватикана, но остановился у “врат” в Миланское герцогство, когда на его пути встал военный лагерь, где уже горели костры с серым дымом от человеческих останков.

Рыцарь спешился, обратившись к первому попавшему пажу, копошившемуся у палатки. Его итальянский был ужасен и груб, но тем не менее, достаточно понятен.

- Малец, у твоего господина найдется вода и еда для меня и моего коня на эту ночь за медицинские услуги? Я вижу, все в округе горит войной.

Странник заметно напрягся, когда его медленно принялись окружать, изучая, словно стая волков добычу, но лишь положил ладонь на рукоять меча, кажется, напротив, только сильнее расправив плечи и “вырастая” над шакалами статью знатного лорда, которую по тем временам было не спутать ни с чем, однако не всем было по нраву. Тем более наемникам, в которые часто уходили обиженные на своих родных младшие сыновья и внуки, которым не досталось наследства благородных патриархов семей.

РОЗЫСК

*  Daniel Gillies

Cassius Gillies | Кассиус Гиллис   ^,,
[  прямой конкурент  |  41 год  | Владелец арт-пространства   ]

Мне нужен прямой конкурент.
Мы оба лучшие в своем деле, но ненавидим методы друг друга.

Концепция его арт-пространства: гибрид приватного клуба, галереи современного искусства и джаз-бара. Это не место для шумных вечеринок, это пространство для избранных, где ценят тишину, искусство и исключительное качество. Членство строго по приглашениям.

Ты: подтянутый мужчина всегда безупречно одет в дорогую, но сдержанную одежду. Выглядишь спокойно, аналитический склад ума, говоришь тихо, но так, что тебя слушают все. Абсолютный перфекционист и эстет. В отличие от Клео, которая контролирует через власть, ты контролируешь через создание безупречного стандарта среды. Не любишь кричать, можешь уничтожить одним замечанием, сказанным мимоходом. Считаешь себя не бизнесменом, а хранителем атмосферы.

Сюжет для нашей игры:
1. В городе появляется виртуозный бармен-алхимик Сато, создающий коктейли, которые становятся легендой. И Клео, и Кассиус хотят видеть его в своей команде, поэтому начинают бороться своими методами, чтобы привлечь к себе такой талант.
2. У Кассиуса нет темных секретов в бизнесе. Но его уязвимость - его личная жизнь (например, тайная зависимость от опиума/др.наркотика после гибели жены). Если Клео удастся это раскопать, это будет удар ниже пояса по его имиджу безупречного человека. В ответ Кассиус, используя свои связи в медиа, может начать кампанию по проверке всех лицензий клуба «Пробуждения», прикрываясь заботой о безопасности города.
3. Влиятельное лицо, которого Клео считает «своим» из-за его связей, начинает посещать закрытый клуб Кассиуса, потому что там он может почувствовать себя «аристократом», а не посетителем борделя. Это бьет по самомнению Клео и они начинают конфликтовать на этой почве.
4.  В городе объявляется новый игрок, желающая поглотить независимые заведения, либо радикальный политик или религиозный лидер, начинающий кампанию против ночной жизни и порока вообще. Их угроза настолько серьезна, что ставит под удар бизнес и Клео, и Кассиуса, поэтому им нужно работать сообща.

Клео: Кассиус, я слышала, у тебя на прошлой неделе был аншлаг. Целых пятнадцать человек. Поздравляю с прибылью.
Кассиус: Прибыль - это скучный показатель, Клео. Я считаю успех по количеству моментов, которые гости считают достойными сохранить в памяти. А выручка... она просто следует за подлинным качеством. Тебе это, к сожалению, незнакомо.

бизнес модели и различия

	Клео	Кассиус
Деньги	Количество. Главное объем оборотов для отмыва денег.	Качество. Высокие членские взносы и цены оправданы эксклюзивностью. Каждый доллар легален.
Бухгалтерия	Двойная, для налоговой и для Дэйва.	Идеально прозрачная. Он гордится своей безупречной репутацией.
Персонал	Контроль через досье и компромат.	Отбор по принципу соответствия духу. Платит достойно и их преданность куплена не страхом, а статусом работы в самом закрытом заведении города.
Клиенты	Все кто может хорошо заплатить.	Те, для кого показная роскошь дурной тон. Их привлекает именно недоступность членства.
Отмывание денег	Прямое, через фиктивные расходы и завышение выручки.	Он не отмывает грязные деньги, но его заведение идеальный способ для того чтобы легально проводить крупные суммы, оплачивая эксклюзивные мероприятия.

Внешность меняема, но желательна ближе к описанию характера персонажа.
Биография тоже на ваше усмотрение, можете быть жителем города или приезжим.
Люблю писать от 5к (от 3го лица, но если играете от первого, могу подстроится под вас).
Можете приходить со своими идеями на игру, но в случае этой заявки помогу сразу влиться в игру.